Овчинников Олег. Название в конце.
Благодарности:
Евгению Д. за любезно предоставленный ноутбук.
Елене М. за объяснение принципа работы некоторых автомобильных деталей.
Ольге О. за то, что прочла и не ругалась.
Введение.
Название рассказа определится само. Надеюсь. Неявный эпиграф будет проявляться маленькими отрывками по ходу повествования. А вот со стилем будет сложнее. Или, наоборот, гораздо проще. Я, конечно, мог бы написать:
Многотонное чудовище, давно объезженное, и не способное объезжать само, медленно двигалось по не им определенному пути, уже Бог знает сколько лет не поливаемому подсолнечным маслом. Двигалось с громким скрежетом и целеустремленностью, достойной Сизифа, точно зная, что спустя три четверти часа оно будет вынуждено пройти этот путь еще раз, но уже в противоположном направлении...
Только зачем? Писать подобный сюр слишком просто. Много сложнее использовать для описания обычных явлений обычные слова. Реальность при этом слегка тускнеет, теряет контрастность. Но мы все равно попытаемся.
Медленно, но не тихо, трамвай подошел к остановке. Он был тридцать девятым и, вместе с тем, зеленым. Переложив бутылку шестой "Балтики" в левую руку, Олег...
Вооот... И как раз примерно в этом месте нужно решить один маленький, но важный вопрос. А именно - определить степень отчужденности меня, как автора, от главного героя. И сделать это нужно достаточно аккуратно, так, чтобы, с одной стороны, повествование не утратило бы налета легкой автобиографичности, а с другой - у читателя не возникло бы нелепых вопросов ко мне, вроде:"А ты действительно убил всех этих девушек?"
А ведь мы с моим лирическим героем похожи только отчасти. Скажу вам по секрету, я даже выше его ростом на 5 сантиметров.
Неплохо бы это отсутствие идентичности подчеркнуть разницей имен. Небольшой, так, пару букв. Итак, его зовут Олегас...
...ас вошел в салон.
1. Приколисто-маразматическая.
Окинув своим томным взглядом сплоченный коллектив стоящих пассажиров и не обнаружив среди них ни одного инвалида или женщины с явными признаками грядущего материнства, Олегас решил, что имеет полное моральное право занять единственное на весь трамвай пустующее место. И занял. И, чтобы уже наверняка оправдать свой эгоистический поступок, извлек из правого кармана куртки книжку и приготовился ее читать. На сей раз этой книжкой оказался томик Гарднера с красочным названием "Дело о светящихся пальцах". Олегас очень любил Гарднера. Главным образом за то, что читать его можно было, не используя закладок, просто раскрывая на произвольном месте. Он и сейчас раскрыл книжку на почти произвольном месте, но все-таки ближе к концу, потому что читал ее уже неделю, прочел "Мейсон встал и начал расхаживать по комнате" и вынужден был остановиться. Судя по тряске в салоне, те, кто создавал колеса для этого трамвая, успешно разрешили проблему квадратуры круга. Мужчину, стоящего рядом, это, впрочем, не останавливало. Он с выражением крайней решительности на лице читал сложенную пополам газету, временами притоптывая левой ногой, когда трамвай подпрыгивал особенно высоко. Олегас с грустью спрятал книгу назад в карман. Ехать стало еще скучнее.
От скуки он начал рассматривать бутылочную этикетку, попутно делая неторопливые глотки. "Балтика", шестой номер, темное. В голове внезапно закрутилось что-то сильно зарифмованное...
Наверное, со времен "Нелепой смерти..." у меня развилась устойчивая привычка предварять свои рассказы своими же стихотворными эпиграфами. Чтобы не перенапрягать фантазию, я называю их "Одноименными" и присваиваю очередной порядковый номер. Обычно это бывает что-то неопределенное...
То ли стих, то ли песня без конца и мотива. В каждой строчке - не меньше одного местоимения. "Ты" да "я". "Ты сказала", "я сказал", "ты упала", "я упал". Вот такая вот чепуха.
Ты хочешь темного пива, а я - светлой любви,
Ты говоришь, что красива, тебе многие верят.
Но когда станет пусто, ты меня позови,
И ты увидишь, как быстро я могу входить в двери.
Двери открылись, впустив в салон двух в меру бледных юношей. По слегка ненормальному блеску в глазах и по манере разговаривать в общественном месте чересчур громко нарочито загрубленными голосами Олегас безошибочно распознал в вошедших адептов Церкви Христа. Или Второго Шанса. Или Седьмого Дня. Или Двенадцатой Ночи. Впрочем, ему было все равно.
Адепты, как им и положено, легко адаптировались, нашли свое место в окружающей действительности, а точнее - два места, и развязно плюхнулись на них. Места эти располагались непосредственно перед Олегасом, он имел сомнительное удовольствие разглядывать адептов с точки зрения, которую сам для себя определил однажды как "анти-фас". С этой точки зрения наблюдаемые слабо отличались друг от друга. Разве что уши у одного отличались повышенной оттопыренностью, а у другого - не отличались.
Подобно музыкантам, начинающим играть пьесу с определенной цифры, адепты продолжили свой разговор, не меняя тембра и не снижая громкости, причем тоже с какой-то цифры.
- 24,- выдавил из себя Оттопыренный,- или около того.
- А сколько крестьян нужно, чтобы за один удар убить зеленого дракона?- наседал на него Плотноприжатый.
"Не христиане,- подумал Олегас с оттенком удивления,- скорее - толкиенисты. Что, в сущности, то же самое."
Оттопыренный немного подумал, на ушах его работа мысли никак не отразилась, и ответил, что 360. Плотноприжатый усложнял задачу, перекрашивая дракона то в красный, то в черный цвет и добавляя: "А если у героя пять атаки и три защиты?" Вислоухий послушно выдавал очередную цифру. В конце концов они сошлись на 348 крестьянах. Олегаса порадовала степень конкретики.
Или не толкиенисты?
Бутылка опустела и переместилась под сиденье.
И зачем тут так трясет? Перри Мейсон, наверное, уже довел бы дело до суда, если бы не так трясло. Олегас буквально видел, как "Гамильтон Бергер встал, аккуратно поправил мантию и произнес хорошо поставленным голосом..."
Стоп! Откуда у него мантия? Он же обвинитель, прокурор по-нашему. А мантии - только у судей. Перепишем...
Олегас буквально видел, как "Гамильтон Бергер встал, аккуратно поправил мантию на судье..."
Нет, полная ерунда!
Стоящий над душой мужчина перевернул газету. В глаза Олегасу бросилась знакомая эмблема. Он сфокусировал взгляд. Читать верх ногами было неудобно. Так и есть: пятое декабря, клуб "Не бей копытом", концерт группы "Сплин". После долгих размышлений Олегас решил, что сегодня пятница. По косвенным данным вывел из этого, что число как раз пятое. Взгляд на часы. Взгляд на список остановок трамвая, висящий над окном. Он ехал в нужное время и в нужном направлении. Это уже не было удивительным совпадением, это была судьба.
Существование постепенно наполнялось смыслом. В голове в колонну по четыре выстраивались новые строчки.
Пусть умножается скорбь, и проливается кровь,
Ты говоришь: "Боже, сколько же в ней адреналина!"
Ты не можешь поверить, что бывает любовь,
И ты уходишь в "Нирвану", избавляясь от "Сплина".
Жаль только, что часы дома не оставил. Все-таки они были дороги Олегасу. Не столько как память, сколько как 300 баксов. Олегас преисполнился решимости не вступать в этот вечер ни в какие конфликты.
Тем временем адепты непонятно чего отклонились от сельско-хозяйственно-животноводческой темы. Теперь Вислоухий, развесив уши, слушал, что (цитирую): есть такая "программулька" (название Олегас не запомнил принципиально) , которая через "момед" бьет по "айпи адресу" и надежно подвешивает "форточки".
Действительно, душновато. Олегас вяло и безрезультатно попытался открыть форточку левой рукой. Перчатку снимать не хотелось.
"Аааа, хакеры,"- лениво классифицировал Олегас и зевнул.
Это ты зря! Хакеры - они тоже люди. И я когда-то пытался писать на ассемблере. Сказки, главным образом.
Олегас зевнул еще раз, уже демонстративно.
Ничего, вот придет сейчас контролер и всех вас заархивирует.*
Было душно, и душа просила еще бутылочку пива. Цвет роли не играл.
Ты притворяешься умной, притворяешься дурой,
Я притворяюсь, что да, ты безумно красива,
Мы притворяемся, что увлечены субкультурой,
И притворяемся, что будем только темное пиво.
Теперь Оттопыренный громко нашептывал в левое плотно прижатое ухо, что, когда он последний раз лазил по Интернету, в коллекции компьютерных маразмов обнаружил один очень приколистый маразм. А именно: если в Винворде написать по-русски "мультиканальный протокол" и запустить систему проверки орфографии, она не найдет в своем словаре термина "мультиканальный" и предложит разбить его на два слова - "мультик" и "анальный". Правда приколисто?
Любители четырехбайтовых адресов и тридцатидвухбитных приложений громко порадовались.
"Тоже мне прикол,- подумал Олегас,- вот если бы написать слово "темпоральный". Скажем, "темпоральный переход"..."
А может, так и назвать рассказ: "Темп оральный"? Или еще подумаем?
С этого то все и началось.
2. Преисполненная глубокого символизма.
События набирали темп.
Пугая рельсы и пенсионерок, трамвай пропиликал мимо кинотеатра "Прогресс". На окне ларька "Овощи-фрукты" белым по красному было выведено "Coca-Cola". Слово было написано по-английски, поэтому Олегас не обратил на него никакого внимания.
- Конечная, станция метро "Университет",- сказал водитель голосом бесконечно вымотавшегося за день Буратино. Олегас покинул салон. Выходя, не удержался и бросил беглый взгляд на трамвайные колеса. Нет, как обычно, круглые. Странно...
- ... твою мать!- с чувством произнес интеллигентный, судя по очкам, мужчина и с грохотом захлопнул капот синей "пятерки".- А подсос вытаскивать пробовала?- и уже спокойнее.- Конечно она у тебя не заведется.
Неопытная - судя по внешнему виду, во всех отношениях - девушка, сидевшая на водительском месте, испуганно поежилась и призналась, что да, совсем забыла.
Зато Олегас не забыл. Он запомнил зачем-то забавное название детальки и мысленно загнул первый палец.
Всего нескольких пальцев ему не хватило по пути от трамвайной остановки до клуба.
Здание диспетчерской. Здесь вагоновожатые периодически отчитываются о том, что вверенный им трамвай все еще благополучно следует по заданному маршруту, а не угнан террористами в Швецию. Когда Олегас проходит мимо здания, большая и одинокая капля пикирует сверху на рукав его куртки. Взгляд отслеживает траекторию капли. Обыкновенная сосулька на крыше, недоразвитый сталактит. Совсем потеплело. Значит - скоро Новый Год. Что это за Новый Год в Москве без веселой капели с крыш и хлябей земных, разверзшихся под ногами? Это нонсенс! Олегас вспомнил 31 декабря 1991 года, когда он вот так же бесцельно и одиноко бродил по улицам столицы, с единственным желанием - наскрести снега хотя бы на один снежок...
Чья-то до боли чужая нога, оснащенная тяжелым ботинком отвлекает Олегаса от размышлений об этимологическом происхождении слова "сосулька". Вот ведь сволочь! И даже "спасибо" не сказал...
Еще бутылочка, на этот раз - "Баварии", поможет восстановить душевный покой.
Только темное пиво осталось в светлом детстве.
Мы с утра были молоды, но теперь постарели.
Ты говоришь, что пластилин - очень мягкое средство,
А я хочу, чтоб винтом закрутились качели.
Откуда это у меня? Я ведь, почитай, уже три года как отказался от всех видов допинга, кроме алкоголя. Почитал? И поверил?
Интересно, почему так зачесалась левая рука в том месте, где предплечье становится плечом?
Покой восстанавливался глоток за глотком. Внутри становилось теплее, снаружи - интересней.
- Сосиски, мальчики, сосиски,- произнесла, посмотрев на Олегаса, подержанная женщина с нескрываемым ближнезарубежным акцентом. Говорила она настолько монотонным, бесцветным голосом, что не сразу становилось понятным, что конкретно она предлагает - сосиски или все-таки мальчиков. Впрочем, Олегасу было все равно.
За стеклом киоска "Союзпечати" свежая "Комсомолка" встречала Олегаса броским заголовком статьи. "МОРАЛЬНЫ" было написано большими черными буквами. Окончание слова терялось под газетой "Спорт-Экспресс". На той же странице, но ниже - небольшой рисунок в лучших традициях художника Меринова: забор из колючей проволоки, на заборе - фанерный щит с предупреждающей надписью: "Минное поле", из земли у забора растет маленький столбик с табличкой "Проверено, мин нет" и что-то там еще. Можно только догадываться, о чем шла речь в статье, которую сопровождала эта картинка. Олегасу было лень догадываться. "Мин нет", "мин нет", слова перемешивались в голове, как камешки во рту у Диогена, грани стирались. Или Диоген - это тот, кто боролся с клаустрофобией в бочке на берегу моря? Впрочем, какая разница? Жить на берегу и не попробовать ни одного камешка? Ха-ха!
От палатки, где латинские продавцы продавали болгарские музыкальные компакты пахнуло полузабытым раритетом.
- Привези, привези-и-и мне коралловые бу-усы...- пела Примадонна, обращаясь к какому-то забытому мужчине докиркоровского периода. Даже в слове "коралловые" Олегас умудрился заметить некоторую оральность.
- Так это же сублимированная говядина,- объясняла предельно вежливая продавщица мясного лотка какому-то мужчине в самом закате лет.- Просто залейте ее кипятком...
А может лучше - "Воспоминания сублимационного периода"?
Нам не нужно имен, мы не встретимся вновь,
Ты можешь звать меня "Рокер", я буду звать тебя "деткой".
И ты готова поверить, что бывает любовь,
Но только после таблетки. Четвертой таблетки.
Аптечный киоск внутри станции метро. Небольшая коробочка с надписью "Пантокрин". Если Олегас не ошибался, для приготовления препарата используется кровь из рогов марала. И хотя в слове "марал" вторая буква "а", Олегас все равно загибает очередной палец. Правда, не сильно, наполовину.
Если бы я собрался когда-нибудь написать настоящий эротический рассказ, я выбрал бы для центральной сцены какое-нибудь экзотическое место действия. Скажем, трамвай. Недостаточно экзотично? Тогда - вагон поезда. И чем плацкартнее, тем интересней. Или лучше - метро. Ездили, знаем? Тогда... Тогда... Фуникулер! Ага, глазки загорелись? Лишь бы лыжи не мешали.
Кстати, я не говорил, что в жизни часто путаю слова "фуникулер" и "турникет"? Казалось бы, какая связь? Однако, турникет, в отличие от фуникулера, может полностью отбить любое эротическое побуждение. По крайней мере, у мужчины.
Мышеловка турникета захлопнулась с громким лязгом, но непростительно поздно. Олегас понял, что в задумчивости забыл опустить жетончик. Не возвращаться же из-за этого. Он со значением посмотрел на бабульку в будке и прошел к эскалатору.
- Предпоследний мужчина, вернитесь!*- донеслось до него из настенных динамиков.
Олегас особенно остро почувствовал свое одиночество. Предпоследний мужчина... Мало наших осталось.
Чуть ниже по течению "лесенки-чудесенки" громко и непритворно кашляла девочка младшего школьного возраста. Стоявшая рядом с ней женщина заботливо била ее по спине в области лопаток и говорила, что, должно быть, попало не в то горлышко. Девочка держала в руке фрагмент шоколадного батончика "Виспа" со следами неправильного прикуса и сильно выпячивала глаза. Олегас быстро пробежал мимо, вниз по эскалатору, чтобы не захлебнуться в ассоциациях. "Интересно, у меня все в порядке с психикой?"- думал он. И ему действительно было интересно.
Напротив него в вагоне сидела довольно интересная девушка и читала "Спид-инфо". По тому, как она держала газету, а именно - вверх ногами, Олегас заподозрил в ней вражеского агента, ведущего скрытое наблюдение за кем-то. Цветная фотография, напечатанная на обложке газеты, была преисполнена такого неприкрытого символизма, что Олегасу даже стало скучно. Он предпочитал менее явные ассоциации. Время от времени девушка облизывала верхнюю губу. Последняя была сильно обветренной.
Одна остановка на метро, до станции "Проспект Вернадского". Оттуда - на 715-м автобусе.
Этим то все и продолжилось.
3. Загрузочная.
"Не бей копытом", взгляд изнутри. Клуб стилизован под станцию метро. Над дверью стандартная табличка "Выход в город". Передняя стенка гардероба - две отпиленные от вагона метро кабинки. Местами горят фары. Взгляд гардеробщицы говорит: "Эх, нам бы еще колеса... Стала бы я тут с вами...". По лестнице на второй этаж. Внешняя сторона зала для выступлений раскрашена под городскую улицу: домики, окошки. Полы - в асфальте, перед входом в зал - зебра пешеходного перехода. Рядом - крышка канализационного люка. Если бы она открывалась, ее можно было бы использовать для отхода партизан на первый этаж. Асфальт упирается в стену, на стене - гигантская буква "М". В смысле - "Метро". Но некоторым изрядно выпившим посетителям сильного пола это сложно объяснить.
Все эти подробности не удостаиваются внимания Олегаса. Он не смотрит на окружение, его цепкий взгляд настроен на человеческую волну. Медленный и тоскливый взгляд на толпу посетителей. Нет, опять никого из знакомых. Тусуемся сами. Публика забавная, средний возраст посетителей приближается к призывному. Хочется взять микрофон и объявить: "Сниму москвичку призывного возраста в районе станции метро "Юго-Западная", с телефоном. Посредникам просьба не беспокоить.". Многие мальчики подстрижены, как Васильев. Может быть - просто совпадение, а может - у группы "Сплин" завелись уже настоящие фанаты. Все девочки что-то жуют. Олегас готов поспорить, что это "Орбит". Без сахара.
Перед началом концерта из динамиков раздаются позывные "Нирваны". Олегас берет в баре "Смирновку". Нелепо ходить по залу с пластмассовым стаканчиком водки, когда все употребляют через трубочку различные лонг-дринки. Олегас пьет быстро и часто. Начинается концерт. Все радуются.
Солист весело подпрыгивает на сцене, весь опутанный шнуром от микрофона. Олегас не менее весело подпрыгивает в зале, среди толпы. Может быть, даже чуть выше, чем солист.
"Родригес будет жить еще долго,- звучит песня.- А Дюк Ньюкен должен умереть!". Олегас полностью согласен с автором.
И чья-то левая грудь в чьей-то правой руке,
И первый я или последний - остается загадкой,
И чужое дыханье на небритой щеке,
И все так просто и сладко. Так просто и сладко.
А может, и не все...
"Любовь - это когда хорошим людям плохо,"- поет солист.
Непонятно, зачем, Олегас вспоминает недавние и ненужные разборки.
- Ну тогда хоть пожалей меня!- говорил он кому-то в пустоте автобусной остановки.- Ты же видишь, какой я жалкий!
- Ты не жалкий, ты - жалостный,- отвечала она утешающим голосом, перчаткой стирая свои слезы с его щеки.
Становится тоскливо.
В голове рождается мысль и сворачивается японским иероглифом. Пять слогов - семь слогов - пять слогов.
Смахну украдкой
Непрошеную слезу
С твоей щеки.
В последней строчке явно не хватает одного слога. Становится еще тоскливее.
Олегас идет к бару с серьезными намерениями. Он хочет чего-нибудь через трубочку. "Отвертка" получается забавной: 50 водки на 150 апельсинового сока. Бармен не очень бледен, руки не дрожат. Он делает с коктейлем все, что может: бросает лед, навешивает ломтик лимона. Разве что не плюет в стакан. Хотя, в принципе, тоже мог бы. Олегас пробует и чувствует себя слегка обманутым. В смысле - а водка то где?
Второй заход. Ага, то же самое, только вместо льда - еще 50 грамм. Совсем другое дело! Реальность начинает расплываться. Хочется танцевать или общаться.
Третий заход. Все-таки, танцевать больше.
Четвертый. Вам как обычно? Простой вопрос, но бармен сразу становится гораздо роднее. Ну пора-а-адовал старика!
Реальность уплывает совсем, переходит в разряд виртуальности. Ходьба по длинным коридорам. Вверх, вниз по лестнице. А что у нас на третьем? Боже, какая прелесть!
Четким, почти строевым шагом мимо "секьюрити", дальше можно расслабиться. И почему вся охрана здесь с усами? Униформа? По уставу положено?
N плюс первый заход. Ну, водка сегодня вку-у-у-усная! Траектория движения из синусоиды плавно стремится к тангенсоиде. Что будет, когда настанет полу период? Удастся ли вернуться в данную точку пространства? Коридоры чрезмерно узки, нужно бы сказать строителям...
Память ни к черту! Кажется, я это уже пил...
Быстрая мелодия - прыгаем, медленная - обнимаемся. Главное - не увлекаться. Осознание себя, танцующим "Ламбаду". Последний раз что-то подобное было в 10-м классе. Сегодня - больше не пьем...
Суперпоследний заход. Возврат. Успешно. Рядовой Олегас пост принял. Великий пост. Пост скриптум. Усатики начинают смотреть с подозрением. Поздно, маленькие, мне уже хо... ро... шо... И можете меня процитировать!
Я не слишком увлекся? А он? Главное - не сбиваться. Повествование - только от третьего лица.
Очередной возврат в зал. В свете трассирующих ламп, в центре одержимой толпы - она. Не "Она" с большой буквы, а скорее "ОНА" где все буквы заглавные. Одна другой главнее. Не то, чтобы ноги от самой шеи... Да и красиво ли это - ноги от шеи? Лучше уж пусть будут от самой попы, лишь бы попа эта... Впрочем, Олегас увлекся. И не на шутку. В голове - главный закон мира гангстеров: "Если тебе что-то нравится, это твое". Пожалуй, нравится - не то слово. Особенно эти волосы, они заканчиваются как раз там, где начинаются ноги. Про них мы уже говорили выше. Особенно эти движения, когда она танцует. Не опишешь, можно только изобразить. Только для этого нужно сначала родиться женщиной. Особенно эти глаза, и в каждом из них Олегас видит по портрету Джорджа Вашингтона.
Но у него нет с собой столько. Об этом он ей сразу и сказал. Еще он добавил, что зато он - настоящий самец, причем в альфа позиции, если, конечно, хорошая погода, что совсем недавно он закончил Институт Благородных Самцов с отличием, что теперь он будет ежегодно выезжать на всемирные слеты всех самцов в город Баден-Баден, что в жизни каждого самца рано или поздно наступают моменты, когда он должен решить для себя... о чем это он?.. да, так вот, то есть когда самцу срочно нужна самочка, причем не какая-нибудь, а самая вку-у-у-усная, то есть как раз такая, он вообще не слишком много говорит?.. он говорил бы и меньше, но у него явно нет таких денег, которые бы ее устроили, поэтому вот и приходится...
Олегаса поразила ее способность в море существенно нефильтрованного трепа выделить крохотные фрагменты рационального.
- А сколько есть?
Олегас засунул руку в карман. Затем - в другой. Подумал, стоит ли извлекать содержимое прямо здесь.
Во! Придумал классный прикол: в слове "стоит" - ударение на обоих слогах! Такого я еще не встречал. Ставлю копирайт. (c)
Извлек с сомнением.
- Ладно, только быстро, - сказала она.
В голове - единственная мысль: "А вести то куда?" Вопрос оказывается чисто риторическим. Перед ней, видимо, такая проблема не встает.
- Пошли,- она призывно тычется коленкой в левое бедро Олегаса, нежным, но уверенным движением берет его двумя пальцами за...
Расстоянье меж нами устремляется в минус,
Я велик и нелеп, будто штепсель в розетке.
Ты пытаешься вспомнить, почему согласилась,
Я говорю, что, должно быть, виноваты таблетки.
Вот когда пожалеешь о собственной отчужденности!
Ну почему так всегда получается? Почему все хорошее - клевые тусовки, вкусные напитки, совершенно вку-у-у-усные самочки - все достается Олегасу? А мне?
А мне - только утреннее похмелье после его пьянок, утренние разборки с женой после его загулов...
А главное - почему все это он получает ЗА МОИ ДЕНЬГИ???
...мизинец и увлекает прочь из зала. По лестнице вниз. Направо по коридору. "Ну вот, трахаться в женском туалете,- думает Олегас.- А ведь начиналось так романтично..."
Почему перед словом "трахаться" так хочется поставить "опять" или "снова"? Откуда такое желание?
Нет, до туалета все-таки не дотянули. Вторая дверь по коридору направо. Большая комната, вся чем-то заставлена. Чем именно - не разглядеть, темнота абсолютна как космос. Стены, судя по всему, звукоизолированы. Ну, и что дальше?
Олегас начинает издалека: не слишком уверенная попытка нащупать ремень на ее джинсах. Его руку мягко отстраняют.
Слишком темно. Не подменили бы самочку...
- Да стой ты смирно,- слегка раздраженный голос.
Никогда еще Олегас не стоял так смирно. Даже во время военных сборов. Даже когда принимал присягу...
В какой-то момент Олегас догадывается, что все разрозненные осколочки этого дня готовы сложиться в финальную картинку, как в калейдоскопе. Вот только в какой?
Может быть, когда девушка присела перед ним на корточки? Может быть, когда она неосознанно и слишком громко для этой беззвучной комнаты сглотнула? А может быть...
Когда вот так... тонкие пальцы сверху вниз... пуговка за пуговкой... все! Я все забываю. Абсолютно! Назад к девственности майских трав... Вперед к истокам... Мне снова пятнадцать...
Ой, сорвалось!
Это же не моя реплика! Это все он, Олегас.
Ладно, будем считать - вы ничего не заметили.
...Или даже четырнадцать.
Алчные губы, припадающие к живительному источнику.
Или губительному?
Олегас сильно прогибает спину, закрывает глаза, мучительно борется с желанием заложить руки за голову. Желание побеждает.
А может - "Предчувствие орального секса"? Да, пусть будет так.
Откат назад, заглянем в дальнее прошлое. Ребенок, сидящий на полу в кухне, высасывающий вот уже вторую подряд банку сгущенки через маааленкую дырочку в крышке. Он знает, что если пробить в крышке вторую дырочку, процесс значительно облегчится. Но ему некуда спешить.
Снова назад, но не так далеко. Шорты и пионерский галстук, повязанный поверх практически белой рубашки. Утренняя поверка. Губы, целующие наконечник горна. От напряжение щеки становятся почти цвета галстука.
Теперь - вперед, мимолетный взгляд в будущее. Без намека на галстук, цвет щек скрыт под двухнедельной щетиной. Рука, грубо отталкивающая продавщицу ларька. Голова, глубоко протиснутая в окошечко. Попытка насладиться божественной влагой прямо из штуцера.
Отвернемся... Хотя даже в этом моменте скрыта определенная доля красоты, элемент эстетики.
Излить душу.
Вся жизнь. Постоянный поиск той, кому можно довериться. Которая окажется умнее, лучше, душевней тех, о которых уже не хочется вспоминать. Той, кому можно излить душу.
Кстати, кто не согласен с тезисом, что какая-то часть души мужчины содержится в сперме?
Оргазм - маленькая смерть. Обратное неверно. Я проверял...
Ты знаешь, секс без любви - не бывает такого!
Сердце будет любить, пока обязано биться
И я пытаюсь остаться непричастным, но снова
За 5 секунд до конца успеваю влюбиться.
Когда она, не прекращая процесса, многозначительно посмотрела на часы, Олегас решил, что пора кончать.
Вспомнив, что не очень заинтересованный читатель вряд ли дочитает до конца рассказ объемом больше 40-ка килобайт, я решил, что пора кончать.
Им удалось кончить почти одновременно.
Так, и только так должны заканчиваться все хорошие сказки! А долгую и счастливую жизнь, равно как и однодневную смерть оставьте тем, кого это прикалывает.
Все!
Выведение.
Э-э-э! Погоди! Мы же договорились! Ты же обещал кинуть номерок icq-шный в эфир. И пару строф из последнего стиха. Забыл?
В пароксизме пьяной благодарности что-то шептал ей в ухо, огрызком карандаша выписывал на обрывке туалетной бумаги...
Постой! Ты опять все перепутал! Вы же с ней не дошли до туалета. А если бы даже и дошли... Ты хоть раз видел в НБК туалетную бумагу? Где, я спрашиваю, правда жизни? Перепишем...
Огрызком карандаша выписывал на обратной стороне ноябрьского проездного ряд цифр. 2801195.
- Зачем?!- неподдельно удивилась она.
Ты спросила: "Зачем?!"
Я ответил: "Так прикольней!"
Ты согласилась: "Хорошо,
Только не делай мне больно."
Я ответил: "Ну что ты,
Я же не маньяк!"
И добавил тоном ниже,
Что тебе я...
Все! Достаточно. Спасибо.
Всем спасибо.
Олегас сбивчиво, но пространно пытался объяснить, что это не совсем телефонный номер...
Вряд ли он был понят.
22-23 декабря 1997.
Примечание: Увы мне и ах! Но все-таки я не смог удержаться и вставил в рассказ 2 фразы, которые придумал не я. Слишком уж они были в тему. Оба высказывания, во избежание, я пометил знаком *. Правда, как утверждают люди, донесшие эти фразы до моего сознания, они имели место быть произнесены в реальной жизни. Поэтому я считаю, что с вопросом о защите авторских прав ко мне могут обращаться только контролер в трамвае, собравшийся заархивировать безбилетных хакеров и работница метрополитена, взывающая к предпоследнему мужчине.