Зимой в городах творятся всякие чудеса. Вряд ли это сильно
связано с периодом года. Дело, я думаю, в самой сущности
городов, вернее, той их части, которая до сих пор мало
исследована. По видимому, причину этих пробелов в наших знаниях
следует искать в живущем в нас двойном страхе. С одной стороны,
естественный страх перед миром рождает суеверия, но, с другой
стороны, - разве не стали мы бояться быть суеверными? Разве не
облачаем мы наши сомнения в панцирь привычных заклинаний,
имеющих порой не менее ритуальный характер, чем наскальные
рисунки первобытных охотников. Причину того, что дверь вдруг
захлопнулась перед нашим носом, мы скорее станем искать в
"шальном ветре", нежели в "чьем-то злом умысле". Итак, страх
породил страх. Но стоит лишь внутренне прислушаться к мгновению,
соединившему внезапное с его объяснением, чтобы понять, как
зыбка грань между нашим мирком и пустотой, - пустотой страха.
Да, мы вполне научились усмирять буйство ветров, запрягая их в
метры на секунду, но поможет ли это держать все двери открытыми?
Впрочем, были некоторые, кто осмеливался говорить о неизведанном
вот так - просто и без оглядки, но все они давно причислены
либо к сумасшедшим, либо к гениям, что, конечно, одно и тоже.
Достаточно вспомнить, к примеру, Гоголя и его усатых верзил с
огромными кулачищами, безнаказанно разгуливающих по ночному
городу. Или же Акутогаву, у д и в л е н н о взирающего на
карусель осенних листьев. Их всех не устраивала привычная
ниточка, связующая причину со следствием, прошлое с будущим. И
чем они отличаются от нас - простых смертных? Отсутствием той
самой второй составляющей страха? А может, наоборот, у них была
еще и третья составляющая, заставлявшая их трепетать от одной
мысли о том, что все, что они видят, - сущая правда, правда
единственная и неделимая? Кто знает...
И мы проживаем нашу жизнь, медленно и невозвратно, посматривая
время от времени на часы и вздыхая каждый о своем. Мы -
горожане, каждый в своем городе. И уже напрасно вслушиваться в
необычные переливы этого слова - го-ро-жа-не, они мало что
напомнят нам, мы почти оторвались от всех этих милых древностей,
поспешая за пресловутым временем. Мы ушли слишком далеко, чтобы
быть недалекими. Бремя времени, - Бог эпохи забвения, - тяготит
нас, диктует правила, просветляет мысли, освобождая их от
ненужного, и даже нужного, но нужного лишь чуть-чуть. Забыли,
забываем, забудем, - Его Глаголы.
Но что это, уж не боимся ли мы? Если да, то что это за страх?
Боимся ли мы темного будущего, или нас больше пугает наше
прошлое, уходящее в небытие словно призрак в лунную ночь? О, это
не простой страх, он не сжимает сердце, не перехватывает
дыхания, наоборот - им дышишь, им чувствуешь, им живешь. Это
наркотик улиц и площадей, зимних скверов и летних крыш,
доступный всем... или почти всем. Странные вещи творит он с
людьми. Стоит лишь довериться ему, и вот уже весь город смотрит
на тебя, смотрит в тебя, вглядывается, вшептывается, впархивает
в распахнутые створки, - и вот он силен, смотрит, но уже
по-другому, с ожиданием, обмануть которое ты не в силах...
"Ну к чему все это, неужели нельзя проще меня представить?
Вспомнил бы классиков, дал бы мне имя - "их" имя, благо по этой
части они были мастерами. Возьми любое, ну, например..."
"Нет-нет, что ты, потому и нельзя, что имен для тебя придумали
много, - слишком много для того, чтобы тебя узнать. И потом,
классики нынче не в моде, скоро все что и останется от них -
твои имена. Я не хочу быть мифотворцем."
"Какое же имя останется от тебя?"
"Мне нравится думать, что от меня ничего не останется."
"Так значит я обречен на твою смерть? Зачем же вообще ты меня
пригласил?"
"Перестань валять дурака," - сержусь, - "никто тебя не
приглашал," - смотрю на него проницательно.
На некоторое время воцаряется молчание, разбавленное лишь
тишиной зимних переулков, - той особенной тишиной, которая не
поддается рутинному описанию, первичной тишиной. Словно мы
добрались до тех первокирпичиков, из которых собрано, скручено,
сморщено наше бытие. Скользящий звук срывающегося с карниза
сугроба, летящие мгновения невесомости, глухое падение. Снова
тишина.
Вы скажете: как можно произносить такие слова, как "валять
дурака", в такой ситуации? Здесь бы затаиться, остановить
дыхание, и...
"Ты еще долго намерен нести чепуху? У меня, конечно, есть
чувство юмора (я, вообще, юморист известный), но с терпением у
меня хуже, так и знай."
"Я не знаю, право, с чего начать. Наверное, с главного. Да, с
главного... Вот... В этом мире..."
"Начни с другого."
Его тон становился привычно назидательным, - впрочем, о чем я
пишу? Вряд ли его тон, как и, вообще, что либо его, может
быть для кого-нибудь привычным. Надо собраться, взять себя в
руки и просто сказать!
"Дело в том, что я несчастен..."
Чей это голос дрогнул, чьи слова остались висеть в пустоте,
словно не зная, куда им лететь, - вверх ли, вниз, а может и
вовсе вернуться? Да, пожалуй, вернуться...
"В чем же твое несчастье?"
"Не знаю. Наверное, в неведении?" - полувопросом на вопрос.
Нечто пробежало по его лицу, кончики губ на мгновение ожили, в
пустоте глаз впервые что-то затеплилось.
"Расскажи мне, что происходит? И зачем происходит? Куда девается
то, что произошло? Наконец, - когда произойду я?"
"Ты хочешь знать то, что уже знали другие?"
Плевать мне на других, то есть... конечно, не совсем и плевать,
но причем здесь другие? Мои вопросы - мои ответы.
"Твои вопросы? Вы мало читаете, молодой человек."
Говорят, это плохая примета, когда о н переходит на Вы.
"Да нет, я все понимаю, и читал, хоть и мало, но внимательно. Но
я хочу сам, и с начала. Что же мне делать, если я не нахожу
этого начала там, где закончили они?"
Мои реплики начинали вызывать в нем все больший интерес. Он
потирал руки, вскидывал вверх брови на некоторых словах, нервно
облизывал кончиком языка свои тонкие губы.
"Значит, трудно без начала?" - лукавым голосом.
"Да как же без него?"
Он громко хохотнул, но тут же оборвал себя, сдерживаясь с
видимым трудом.
"И что же твой разум тебе подсказывает в такой ситуации?" -
кивает головой, словно пытаясь этим движением помочь моим
мыслям.
Что я мог ответить? Он заставлял меня говорить то, что я сам
ожидал услышать от него.
"Разум велит мне жить так, как не хочет жить мое сердце. Я не
могу идти, не зная куда, не могу жить чужими ответами. Во мне
живет какой-то неведомый страх, - страх того, что время
обманчиво, что оно стянет меня своими ремнями, сведет на нет то,
что еще теплится в моих наивных иллюзиях. Я боюсь того, что все
пройдет с а м о с о б о й. Мой разум смеется над моими же
вопросами. Я должен сделать что-то, то есть..."
"То есть?" - вторит эхом, не скрывая нетерпения услышать мой
ответ.
"Выхода нет..."
"Нет..."
"... я должен начать там, где..."
"Где..."
"...они начинали..."
"Начинали..."
"...и..."
"И?!..." - его голос срывается где-то наверху, нижняя губа
заметно трясется, возбуждение мешает ему дышать.
"... и пройти этот путь самому."
Удивительны эти зимние ночи. Ощущение какого-то пьянящего
безвременья, словно завтра никогда не наступит. Во всем
торжественная безысходность, - в холодном воздухе, в бледно
мерцающем снеге, в черных призраках домов. Только представить
себе: есть только я и фонари, уходящие в пустоту, - и больше
ничего, нигде, бездна, черная дыра...
Он осунулся, весь потемнел так, что я мог с трудом
различать его очертания. Ни лица, ни рук теперь не было видно.
Осталась лишь смутная тень, ускорявшая свой невидимый шаг.
"Почему ты молчишь?"
"Извини, но я лишен лицемерия: если мне скучно, то это видят
все. И вообще, заболтался я тут..."
"Но ведь ты так ничего и не сказал?"
"А что же ты хочешь услышать? Ты и без меня в с е знаешь," - на
слове "все" он почти побежал, будто действительно куда-то
торопился.
"Постой, как же... Ты ведь говорил, много, раньше, другим..."
"Ну, вот видишь, - говорил!" - почти заплакав от раздражения. -
"Как же я могу говорить то, что уже говорил? Ты, наверное, сам
этого не хочешь?"
Нет, это чепуха какая-то! Да куда же он бежит... Надо его
остановить как-то!
"А как же я?! Что мне теперь делать? Мое несчастье..."
Вдруг, словно утомившись от долгого ожидания, он, не дав мне
закончить, схватился за мою руку. Я, будто проснувшись от
какого-то тяжелого сна, невольно огляделся.
Мы стояли в безлюдном пространстве, освещаемые одиноким фонарем.
Кроме этого фонаря, вокруг были лишь темнота и запах. Неприятный
запах сырости, отбросов и... еще чего-то. Видимо,
разговорившись, мы вышли на городскую свалку.
Странное беспокойство владело мной несколько мгновений, пока я,
наконец, не осознал, что стою на одной ноге. Взглянув вниз, я
почувствовал, как капельки холодного пота, одна за другой,
стекают по лбу: моя левая нога находилась у самого края
гигантского рва, тогда как правая была уже занесена над
пропастью, готовая отмерить последний шаг. Дно рва скрывалось в
темноте, оставляя жуткое ощущение бездны под ногами.
Внезапно, - то ли от радости чудесного спасения, то ли просто от
мысли, что я был всего в шаге от смерти, - сладкая истома
разлилась по моему телу, преходя в нервную дрожь. Это странное
чувство настолько захватило меня в считанные секунды, что я не
мог больше ни о чем думать, я погрузился в себя, отдаваясь без
остатка чему-то, чего я не знал никогда раньше. Казалось, что я
вижу себя насквозь, - всего себя, каждую свою точечку, - слышу
каждую мелочь, - от скрипа натянутых сухожилий, до шевеления
волос. Я был моим телом, - мелко дрожащим, неловким, но -
моим и, потому, сильным и вечным. И, в то же время, я был вне
его, где-то там, внизу, в черноте, я плакал и смеялся, ждал
и верил, помнил, забывая, жил, обгоняя собственные мысли, -
различая чьи-то голоса, эхом доносившие до меня из темноты лишь
один вопрос:
"Где сейчас твое несчастье?"
Непомня себя, в ужасе я обернулся, словно разбуженный
пронзительной догадкой. Удивительное зрелище предстало моим
глазам. Теперь, в свете фонаря, я увидел своего собеседника
полностью. Малейшие детали стали доступны моему взору. Картина
была столь реалистична, что возникало сомнение в ее реальности.
Вновь и вновь, словно зачарованный, я скользил по нему взглядом
сверху вниз, снизу вверх. И вдруг...
Я увидел то, что по идее автора должно стать кульминацией этого
сумбурного рассказа. Впрочем, вспоминая все детали происшедшего,
я порой сомневаюсь во многих вещах, представлявшихся тогда
очевидными. В последнее время я вообще стал много сомневаться...
Тогда же, в тот последний момент, лишь одно стояло у меня перед
глазами, будто наваждение: НА ОДНОЙ ИЗ ЕГО НОГ БЫЛ НАПЯЛЕН
РВАНЫЙ, ВЕСЬ В ПЯТНАХ, СМЕНИВШИЙ ИСКОННО БЕЛЫЙ ЦВЕТ НА
НЕОПРЕДЕЛЕННЫЙ, БАШМАК, СПЕРЕДИ КОТОРОГО ВЫГЛЯДЫВАЛ ГОЛЫЙ ПАЛЕЦ
НОГИ, С ОТТОПЫРЕННЫМ ОТ НАБИВШЕЙСЯ ГРЯЗИ НОГТЕМ. Он словно ждал
этого моего взгляда, выставляя ногу далеко вперед и глядя на меня
с нескрываемой усмешкой. Всем своим видом он давал понять, что
спектакль состоялся.
Я с трудом вспоминаю все, что произошло потом. В памяти
всплывают лишь мое тяжелое дыхание (видимо, я куда-то бежал),
мой лепет про какие-то вечные вопросы и его скрипучий смех,
сменяемый время от времени навязчивым шорохом,
закладывавшим уши, похожим на коверканные слова: что-то вроде
"дыши", или "крыши", или "выше", а может все вместе взятое.
Очнулся я уже дома. Теплая привычная тишина любимой комнаты
нарушалась лишь знакомым ходом часов. За окном шел снег, мягкими
хлопьями ложась где ему вздумается, залетая в открытую
кем-то форточку, чтобы умереть в чуждом ему мире...
Вы спросите, что же после этого стало со мной? Пожалуй, ничего
особенного, - та же жизнь, те же иллюзии и... те же вопросы.
Лишь иногда, по ночам, в оттепель, когда ослабевший снег падает
с крыш, и деревья, волнуемые ветром, призывно царапают своими
жалкими ветвями в мое окно, губы шепчут знакомое: дыши, дыши...