Mихаил Зислис
История без названия
"Прямо под ноги пулям, Окопы, окопы,-
Расталкивая года, Заблудишься тут!
По январям и июлям От старой Европы
Я проберусь туда... Остался лоскут,
Никто не увидит ранку, Где в облаке дыма
Крик не услышит мой, Горят города...
Меня, китежанку, И вот уже Крыма
Позвали домой. Темнеет гряда.
И гнались за мною Я плакальщиц стаю
Сто тысяч берез, Веду за собой.
Стеклянною стеною О, тихого края
Струился мороз. Плащ голубой!..
У давних пожарищ Над мертвой медузой
Обугленный склад. Смущенно стою;
'Вот пропуск, товарищ, Здесь встретилась с музой,
Пустите назад...' Ей клятву даю.
И воин спокойно Но громко смеется,
Отводит штык. Не верит: 'Тебе ль?'
Как пышно и знойно По капелькам льется
Тот остров возник! Душистый апрель.
И красная глина, И вот уже славы
И яблочный сад... Высокий порог,
O salve, Regina! - Но голос лукавый
Пылает закат. Предостерег:
Тропиночка круто 'Сюда ты вернешься,
Взбиралась, дрожа. Вернешься не раз,
Мне надо кому-то Но снова споткнешься
Здесь руку пожать... О крепкий алмаз...'
Но хриплой шарманки "
Не слушаю стон.
Не тот китежанке
Послышался звон.
Анна Ахматова "Путем всея земли"
@1: ЯРКО-АЛАЯ КРОВЬ.
На рассвете узников погнали к оврагу - расстреливать. Сначала повели
робких и немощных - стариков и детей, и минуты три тишина морозного утра
нарушалась непрерывным ревущим визгом пулеметных очередей. Оставшиеся -
еще крепкие, взрослые люди, содрогнулись, когда наступила тишина. Женщины
плакали, а мужчины не пытались их утешать.
Люди в теплой форме смеялись и отпускали шутки в адрес месива,
в которое пули превратили людей. Их смех был омрачен только одним
обстоятельством - когда остальные полягут в этом глубоком лесном овраге,
больше некого будет бить, не над кем издеваться. Они вернулись и вывели
остальных, подталкивая голые спины дулами автоматов. Для них лица этих
людей были одинаковыми, а для пленников лицо каждого из серых, надменных
солдат было незабываемым кошмаром, отвратительной маской, которая
является в страшных снах по ночам.
Дрожащих, их поставили на краю оврага и скосили, щедро расходуя
запас пуль. Стоявший рядом с начальником лагеря мальчишка смотрел на
происходящее с широко раскрытыми глазами, в которых последний из убитых
успел заметить выражение искреннего любопытства. Отец положил руку ему на
плечо - он был доволен, что его сын смотрит на все с таким истинно арийским
хладнокровием. А потом они пошли пить чай, забыв про ярко-алую кровь, в
которой захлебнулся овраг. Весной овраг стал руслом веселого ручейка,
смывшего красный налет, а еще через три года овраг стал просто братской
могилой, когда земля приняла все тела и спрятала их в себе. Закончилась
война. И много лет лагерь простоял разрушаясь, пока совсем не исчез в
буреломе разросшегося лесного массива. И глубоко в земле успокоилась
ярко-алая кровь.
Но до этого была Ярослава.
Через три часа слез, страданий и немого ужаса ей удалось выбраться
из-под завала тел. Она стыла от холода, ноги отказывались идти, но все
равно, спотыкаясь, падая и вставая вновь, десятилетняя девочка, которую
кто-то из стариков заслонил своим изможденным телом, продолжала идти по
жесткому белому снегу. Зимой лес становится почти прозрачным, и лишь белое
сияние отраженного солнца немного мешает зоркому глазу уследить за
беглецом. Наверное, ее подсознание понимало, что ей не выжить в лесу, но
шок от произошедшего мешал этой мысли пробиться на волю.
В глазах стояла мать, глядящая вслед, страдающая от невозможности
помешать чему-либо. Потом овраг и выстрелы, выстрелы... оглушающие,
злые. А вокруг - море мертвых людей.
Она обернулась лишь один только раз. В трехстах метрах от нее, на
краю оврага, стоял сын начальника лагеря и смотрел ей вслед. На миг он
встретил ее взгляд - испуганный и полубезумный. В тот момент она не
соображала, что он может поднять тревогу, подобная мысль даже не пришла
Ярославе в голову. Поэтому ее охлажденные ступни снова заскользили по
снегу, а мальчишка еще долго стоял, вдыхая холодный воздух. Именно этот
эпизод, а вовсе не расстрел у оврага, впечатался в его память на долгие
годы. Отцу он не рассказал ничего.
Много позже, вспоминая полузабытье в холодном лесу, автоматически
шагающие ноги, застывшие, причиняющие боль слезы на переохлажденных щеках,
она осознала, что шок спас ее от смерти. Такое бывало со многими, но
Ярослава умела провести черту между собой и остальными.
Черные деревья, сбрасывающие снег под дуновением мерзкого резкого
зимнего ветра, что-то недовольно прошуршали, когда она упала, потеряв
сознание.
Ее нашли через час, и командир маленького отряда Армии Краевой,
оказавшегося волею судьбы рядом, приказал подобрать ребенка, хотя ни один
из его товарищей не сомневался, что она уже мертва, или же не проживет еще
и нескольких часов. То, что она выжила, было уже не случайностью, а даром.
Кто-то подарил Ярославе возможность не последовать за легионами погибших во
Второй Мировой...
@@@
- Опять пришли, проклятые,- проворчала бабка Алеся, беспокойно
выглядывая в окно.- Не было ведь уже, почитай, полгода... явились!
Ярослава промолчала. Говорить было нечего, а она, с первых своих дней
в селе, вообще предпочитала молчать.
- Ну, ироды, опять ко мне придут...- суетилась бабка, бесцельно
передвигая пустые плошки по шершавому столу.
В соседнем доме залаяла собака - здоровый рыжий пес, беспородный и злой
к чужим. Когда приходили убийцы в серой форме, с крестами на рукавах,
Имбиря (так звали пса) прятали - подальше от греха. Гости не смущались в
средствах - пустить пулю для них было самым простым, и хорошо еще если не
понравившийся им (будь то человек или зверь) умирал так легко. Ярослава
знала, что Алеся ненавидит их. Эта ненависть была четой тому чувству,
которое дремало внутри маленькой, запуганной девчонки. Но женщина
сдерживалась, понимая близкую к ничему эффективность любого невооруженного
сопротивления...
Лай утих, и через короткую минуту в дверь постучали.
- Мы прышли ф гости,- сказал он, улыбаясь отвратительным ртом, в котором
не хватало половины зубов, а оставшиеся были желтее осенних листьев.
Алеся его знала, это был офицер из штаба местного значения. Он всегда
приходил, один из немногих арийцев, пренебрегающих своей внешностью. Его
солдаты, то есть - солдаты Гитлера, хотели есть. Значит, надо придти и
взять, что найдешь.
- Это? - спросил он, когда вытряс все бабкины запасы.
Ярослава съежилась под ворохом тряпья, вжимаясь в свою подстилку в
углу (почти всю мебель фашисты забрали - жечь в печах, а жителям села
приходилось ходить по лесу, собирая редкие мокрые веточки, или отламывая
их с деревьев, если хватало сил).
- Работница моя,- равнодушно сказала Алеся.- Живет у меня, а за это
помогает по дому.
Немец огляделся, рассмеялся, годя Алесе указательным пальцем. Дом был
почти пустынен. У гостя неожиданно оказалось дурное настроение.
- Ест што памогать?
Бабка молчала. Что этим иродам не скажи - все за обман примут, да в
свою пользу повернут.
- Я задавать вопрос!
Ярослава вздрогнула, когда он закричал на бабку пронзительным,
визгливым голосом, а в его выхоленной руке появился пистолет.
- Ты говорить,- зашипел немец, поднося оружие к лицу полячки.
Алеся привыкла, что ей приказывают ублюдки, но она не смогла избавиться
от своей врожденной гордости, даже сознавая, что осталось-то всего
ничего годков пожить на белом свете, где каждый день рвутся бомбы и
умирают в концлагерях мирные жители.
- Я уже ответила,- спокойно произнесла она.
Девочка в углу зажмурилась, потому что палец офицера двинулся к курку
и вдавил его до упора. Выстрел был очень отчетливым.
- Я еще возвращаться,- сказал злой голос.
Когда Ярослава решилась посмотреть на бабку Алесю, то увидела лишь одно.
Ярко-алую кровь. Сердце упало, а затем забилось вновь, неровно, словно
пыталось что-то сказать.
...Ее забрали к себе соседи, и больше года она прожила в доме,
где каждый раз при приближении фашистов лаял здоровенный рыжий Имбирь,
недобро скаля клыки. По ночам ей снилась кровь, заливающая серые глаза...
она кричала во сне и будила всю свою новую семью.
- Я еще вернусь,- шептала она, когда ее начинал бить озноб.
Ее успокаивали, и она засыпала вновь, под отзвуки далеких взрывов,
и тогда ей снился край оврага и неизвестный ей старик, закрывший ее своим
телом. По утрам она долго вспоминала подобные сны, пытаясь выжать из них
все детали, все что угодно... Но она знала лишь одно - спокойные серые
глаза принадлежали тому мальчишке, который провожал ее взглядом.
_Тот_ немец больше не вернулся, и оставшееся время войны слилось
для Ярославы в короткий миг, из которого позже выскакивали, словно
чертики из шкатулки, эпизоды, картинки, а на все это безобразие памяти
наплывал ужас расстрела...
@2: МУЗЫКА
Впервые Ярослава задумалась о счастливых случайностях в своей жизни,
когда ей было шестнадцать лет. Для нее настало время спросить себя о
причинах, которыми живет мир. Из-за странного ощущения, что мир
незаслуженно справедлив к ней. Был час вопросов, на которые она так
и не смогла себе ответить, тогда не смогла. А то, что ее решила удочерить
пара состоятельных американцев, бывших проездом в [...], для Яры было не
более чем еще одним даром. Ольга понимала, что бездетными иностранцами
движет собственный эгоизм - желание иметь ребенка, в котором отказал бог.
Но она не сопротивлялась, хотя привязалась к своей "тихой дочке", хоть
как-то скрасившей потерю сына (с которой Ольга так никогда и не смирилась).
Это был путь в реальный, жестокий мир, в котором не нашедшие себе места
обречены на просто существование, лишенное смысла. Обычный мир. Это был
способ дать Ярославе образование: не просто деревенскую, или даже
городскую школу, а настоящую - с хорошими преподавателями, и после -
университет. Хорошее образование.
Послевоенный мир Польши (как, впрочем, и всех соседних государств)
был не для Ярославы - сироты без дома, без имени и без желаний. С
истощенной нападками марширующих фанатиков Гитлера Европой, она
расставалась без сожалений (даже имея о ней лишь самое смутное
представление), вспоминая только три года в селе - с бабкой Алесей и
доброй, страдающей женщиной Ольгой. Помимо этих лет (да еще кошмарного
Оврага) в ее тогдашней жизни не было никаких ориентиров.
Ей как раз исполнилось тринадцать, когда чета Энкерс увезла ее в
Филадельфию... Почти все школьные годы были для нее временем тяжкой
работы - ей пришлось наверстывать занятия, отобранные войной. Трудно ей
было - еще и бороться с собой, пытаясь как-то вжиться в свою новую семью.
Все для Яры тогда было взаимосвязано - учеба в школе и Энкерсы, нанимавшие
лучших частных преподавателей, чтобы она догнала программу обучения. Она
попала в надежные руки, но была зависима от людей, которых мало понимала.
Не понимала совсем.
У Элизабет Энкерс был великолепный рояль, на котором она играла
вечерами, и слушавшая ее игру Ярослава проявила неожиданный интерес
к музыке.
- Здорово,- сказала она как-то.- Я бы, наверное, хотела научиться
так играть.
На самом деле, ее приемная мать преклонных лет не так уж и хорошо
играла, но достаточно ровно, чтобы Ярослава поняла, что ей нужно.
- К сожалению,- сказала тогда Элизабет,- этому нужно учиться
с детства, если ты действительно хочешь заниматься музыкой всерьез...
- Но я же уже почти догнала школьную программу,- возразила Яра,-
почему же мне не начать учиться игре позже?
Спор на этом и закончился - Элизабет о чем-то глубоко задумалась,
глядя на "дочку". Ей казалось вполне уместным, что девочка пятнадцати
с мелочью лет мечется между различными интересами, не находя настоящего,
чего-то, что могло бы стать вехой в жизни. Миссис Энкерс, впрочем, считала
так по двум ничего не стоившим причинам - она уже забыла свое детство,
и думала больше о подступившей старости, а Ярослава долго находилась
под обескураживающим влиянием войны. Элизабет была слишком эгоистична,
чтобы подумать о других возможностях.
Ярослава вернулась к разговору позже, сама предложив его приемным
родителям, когда прошел еще всего лишь месяц.
- Милочка, ты же понимаешь, что надо учиться с детства, иначе...-
они пытались возражать.
- Если я пойму, что ничего не смогу добиться, брошу сама!
Ярослава в тот момент ни капли не хитрила, просто ей казалось, что
извлечь звуки из фортепьяно - легко. Она поняла, что ошибалась, когда
брала только еще первый свой урок музыки.
- Что же,- полугрозно молвил Джейк после получаса споров,- ты получишь
своего преподавателя.- Его неожиданно разозлила ее настойчивость.
"Подарочек!" - подумал он.- "А девчонка-то с характером!"
Школьные годы пробежали слишком быстро, чтобы их можно было заметить
и отделить от остальных, но кое-чему она все же научилась. Энкерсы
видели, что хоть и с трудом, но ей дается фортепьяно, и с каждым
уроком звуки становятся все мягче и размеренней. Она упрямо приучала
руки к инструменту, пока не осознала - с внезапностью ошеломляющей
новости - что это действительно стало легко. Ярослава говорила себе,
что не очень ясно, чего там такого сложного, чтобы учиться с детства.
Но она, конечно, немного кривила душой - все же ей было достаточно
трудно. Тяжело в учении.
Само собой, когда Джейк и Элизабет поняли эту упрямую одаренность,
пробивавшуюся к жизни, они тут же решили, что ей следует учиться в
консерватории. Спор о том, следует ли Яре вообще браться за изучение
музыки, давно уже канул в Лету.
В девятнадцать лет ее уже приняли в Консерваторию в [...].
@3: ГОЛОС ЗА КАДРОМ.
...Она купила себе маленький черно-белый телевизор, и иногда смотрела
вечерние новости. Иногда, потому что после занятий в Консерватории она
работала продавщицей в магазине книг. Ей хотелось ощутить себя нужной
кому-то еще, а не только Джейку и Элизабет Энкерс, которые исправно
присылали ей чеки, чтобы она могла оплатить обучение, купить себе пару
новых платьев, и вообще жить, не особенно заботясь о хлебе насущном.
"Работа - отвлечение". Затем отвлечение сменилось другим - голосом за
кадром. Холодный, расчетливый голос комментатора, работающий на публику,
но тем не менее - точный в суждениях, оживлял черно-белые кадры, заставлял
их выворачиваться наизнанку. Просто мужской голос - не больше, и не меньше.
И она не сразу осознала, что влюблена в этот голос. Нет, не в его
обладателя, которого никогда не видела, а именно в голос. Некоторое время
девушка пыталась подавить гнетущее чувство скуки, которое появлялось из-за
невозможности увидеть, кто заставляет слова звучать так отточено. Потом,
когда она стала уделять голосу за кадром больше внимания, чем своей учебе
(и уже намного больше, чем работе), у нее начались фантазии, связанные с
его лицом. Ей хотелось увидеть это лицо, посмотреть в его глаза, и
услышать, как его _голос_ скажет что-нибудь специально для нее. Это не
было какой-то незрелой девичьей фантазией, свою девственность Ярослава
оставила в американской школе и ничуть об этом не жалела. В музыке она
разбиралась, и музыка тела для нее была важна не менее уроков в
Консерватории. Но тут проявилась ее ущербность - недостаток общения. В
школе она продолжала отмалчиваться, как и в селе, хотя у нее и было
несколько близких друзей и пара любовников; в Консерватории преподаватели
нарадоваться не могли на тихую, подающую надежды девушку, которая
предпочитала учиться, а не молоть языком, как многие ее сверстницы. Радость
работы в книжном стала постепенно скрашиваться бестелесностью голоса за
кадром. С таким голосом есть о чем поговорить, думала она, возможно, лишь
где-то глубоко в подсознании вынашивая вторую личину мечты - красивого
молодого парня, которым можно было бы еще и увлечься. Но пока он оставался
только голосом.
Пока она работала по вечерам, и _слушала_ музыкальные сны ночами.
Иногда, мимоходом, она останавливалась у выхода из здания Консерватории,
чтобы перемолвиться парой слов с сокурсниками и сокурсницами, или чтобы
просто послушать их переброску словами. Потом она уходила, без сожаления
констатируя, что все разговоры не для нее. Не для девчонки, которая любит
музыку и себя, ненавидит, хоть и пытается это скрыть, беззащитное
одиночество, и не знает еще, чего следует хотеть от жизни в двадцать два
года.
Вечерами выходных дней она бродила по городскому парку, заглядываясь
на поверхность воды в маленьких озерцах, на матерей, выгуливающих своих
совсем еще крошечных отпрысков. На детей она смотрела почти с завистью:
малютки, которых надо защищать, никому не давать в обиду...
Уходила Ярослава почти торопливо - послушать, что скажет голос за
кадром. Хотя, в данном случае содержание ее уже мало волновало -
остался лишь тембр, холод в голосе и его сила. Просто приятный голос,
в котором лишь отдаленно угадывался акцент. Она различала их, эти
крошечные приметы чужака в речи. Акцент, тщательно скрываемый, вероятно,
затертый годами, был немецким. В свое время она достаточно наслушалась
немецкой речи, а потом и ее акцентов и интонаций. Но на этот раз Овраг
Яру не побеспокоил.
@@@
Был один из воскресных летних вечеров, один из тех, что хранят зной
дня чуть ли не до половины одиннадцатого. Следующим утром ей предстояло
отправиться в гости к своим приемным родителям, сильно постаревшим с той
поры, когда, воспользовавшись моментом, они "украли" подрастающую Ярославу
из Польши. Через несколько месяцев после отъезда в Америку Ярославе начало
казаться, что уехала она зря. Чета Энкерс очень постаралась убедить ее в
обратном. И она поверила. Тогда. Второй этап - ненависти и недоверия, был
пройден, когда она перешла в предпоследний класс школы. Упреки, обиды,
домыслы - все исчезло, и она даже сдружилась со "стариками". Они же всю
жизнь только об этом и мечтали. Яра отчетливо понимала, что они дали ей
практически дорогу в жизнь, закрытую со смертью ее собственных родителей;
и в один из моментов осознания того, что о ней кто-то заботился, она
пообещала себе отплатить им собственной благодарностью. Что-то в этом
решении было от старости. В двадцать три года рано стареть, хотя, пусть
никто и не признается открыто, многие задумываются о смерти и возрасте
именно ближе к тем самым моментам, когда приходит страшное понимание
смертности всего окружающего. Она знала, что "старики" очень быстро
становятся _стариками_, и это происходит постоянно.
Она писала им письма, нечасто - два раза в месяц.
- Тебе страшно? - спросила старушка, присевшая рядом, на краю скамейки.
- Простите, что? - Яра оторвала взгляд от шелестящей зелени.
- Я говорю,- незнакомка понизила голос,- ты чего-то боишься.
- С чего вы взяли?
Старушка пожала плечами, и это выглядело для старой женщины более
чем странно.
- Показалось, наверное,- сказала она после паузы, поднялась и
неторопливо пошла вглубь парка, покачивая седой головой.
- Показалось,- прошептала молодость.
Тем вечером Ярослава еще раз услышала голос за кадром, и рассталась
с ним на целых два месяца. Страхи, выязвленные в молодой душе
привязанностью, которую она сама сотворила в ответ на благие деяния, ожили
в ней и обернулись худшим: Энкерсы умерли - тихо, во сне, и Джейк и Элизабет
расстались с этим миром. Произошло это как раз когда она приехала в гости.
Священник, проводивший отпевание, был стар. Девушка едва улавливала,
что он говорит - только краем уха, а мысли ее были далеко. Так далеко,
что даже Джейк и Элизабет об этом никогда бы не догадались - Яра никогда
им не говорила.
Все свое состояние они завещали приемной дочери. Маленькая девочка,
без рода, без семьи, обрела что-то свое. Она вернулась к учебе, работе и
голосу за кадром только в конце сентября, когда в парке стало прохладно, а
деревья недовольно качались под ветром и торопились сбросить побольше
желтеющих листьев.
После их смерти все осталось по-прежнему, она ничего не хотела
менять в своей жизни, за исключением того, что ей некому теперь было
писать. Ничто не требовало больших перемен, пока однажды, перед самым
закрытием магазина, голос из-за кадра не спросил у нее:
- Простите, вы не будете столь любезны показать мне вон тот
томик Гофмана?
@4: МУЗЫ
-...минутку,- девушка почувствовала, что пауза затягивается.
Книгу с полки она сняла, не отрывая взгляда от покупателя. Да, он был
красив, вдобавок к своему завораживающему голосу. Конечно, это было другое
лицо - не из ее фантазий, оно было строгим. Она только еще успела подумать,
протягивая ему "Новеллы", что таким оно и должно быть, чтобы
соответствовать голосу, когда он внезапно улыбнулся.
- Я чем-то вас смутил?
- Нет... конечно же, нет! - она рассмеялась.- Не обращайте внимания...
Он кивнул, заплатил за книгу и вышел из книжного магазина, провожаемый
ее взглядом.
Да, сказала себе Ярослава, голос за кадром.
Ветреная молодость, обвинила бы Элизабет Энкерс. Молодая ветренность,
вторил бы ей Джейк. Она всегда только улыбалась, когда они разыгрывали
свою любимую шутку в назидание.
Она до полуночи гуляла в парке, забыв обо всем, а затем опоздала
утром на занятия в Консерватории. Преподаватели, души в ней не чаявшие,
только удивились, но забыть об этом не успели - девушка заиграла с
каким-то новым вдохновением, на лице ее постоянно было веселое выражение,
не адресованное никому в особенности.
- Прекрасно! - удивленно хвалили они ее, и добавляли про себя:
"Вероятно, мисс Энкерс посетила муза..."
"Муз",- думала Ярослава. Ей хотелось верить, что она еще увидит его.
Его не было на следующий день, и днем позже, и через неделю, но чувство
продолжало жить - придет.
Как-то раз в парке она увидела знакомое лицо - старушка, которая
спрашивала Ярославу, страшно ли ей. Она шла, маленькая, сгорбленная, а
по сморщенному лицу, уставшему от жизни, бродила улыбка.
"Чему же она улыбается?"
А старая женщина шла, неторопливо, мимо скамеечки, на краю которой
сидела Ярослава, готовая сорваться и спросить ее о причине улыбки.
Но старушка внезапно остановилась сама.
- Тебе страшно?
- Нет, с чего вы взяли? - по телу прошла дрожь.
- Не знаю, показалось, наверное,- и она пошла дальше, посмеиваясь.
Ярослава пожала плечами - странная женщина. Но она нашла в себе
силы подняться и догнать ее.
- А вам страшно, бабушка?
Медленно-медленно та повернулась, и улыбка исчезла.
- А то как же...- голос стал совсем тихим и бесцветным.- Боюсь,
сынок мой вернется с войны, а я его не узнаю. А он ведь меня и то не
узнает - совсем старуха стала! А что делать-то, девочка?
Как же так? - захотелось спросить Яре.- Война ведь кончилась давно!
Но не стала, испугалась. А старость удалялась спокойными шажками, не спеша,
сгорбив ослабевшую спину.
@@@
Ее задел этот случай, намного больше, чем все остаточки, крохотные,
жестокие и раскаленные, брызги взрыва империи Рейха. Она перебирала в
памяти те дни долгого заточения в селе, что еще сохранились в ее памяти...
и Овраг. Ей приснился сон, из которого запомнилась только одна фраза,
произнесенная приемной матерью - Элизабет: "- Нельзя же, в самом деле
забыть! Этому надо долго учиться, с самого детства..."
Воспоминания извратили фразу, переиначили ее на свой манер.
А может быть - это сделал сон.
Да, думала она часами работы в магазине, учебы в Консерватории, нельзя
забыть, надо этому научиться. Естественно, мысли отражались у нее на
лице, поэтому, когда Поль Триер вновь вошел в магазин, он первым делом
поинтересовался: что может печалить столь красивую девушку? Она тогда
смутилась, и хорошо, что никогда ей не было суждено узнать - каким он
был до встречи с ней - ловеласом, для которого подобные вопросы были
мелочью настолько невесомой, что задавал он их автоматически. Но она,
конечно же, не могла знать.
- Если мне будет позволено,- продолжал молодой человек, словно
забыв о цели своего прихода в книжный магазин,- я бы хотел немного развлечь
вас; скажем - посещением оперы или...
- Нет,- она смогла улыбнуться.- Только не туда!
Он склонил голову.
- Поль Триер, к вашим услугам. Осмелюсь я предложить...
Дальнейшее стало для нее сном-сказкой, неправдоподобным сюжетом
из чужой жизни - владелец "голоса за кадром" пригласил ее в ресторан,
и старался изо всех сил, чтобы развлечь ее беседой... Смешно, думала
Ярослава, при современных интересах молодежи... говорить о вещах
общечеловеческих. Но Поль Триер умел найти ключик к любому человеку, и
делал он это легко, походя заставляя людей считать его своим ближайшим
другом. Это было одной из составляющих голоса за кадром, но в жизни это
умение он использовал преследуя одну лишь цель - заманить в постель
побольше женщин.
На следующий день они встретились снова - по настоянию уже Ярославы,
которой не терпелось показать ему парк, где она любила гулять. Поль никуда
не торопился - он отчетливо чувствовал, что в нем ее привлекает не только
мужчина. Со всеми остальными было не так. Словами он никогда бы этого не
объяснил - не смог бы. И раз за разом он все ближе приближался к своей
цели, которая в его отношениях с женщинами так или иначе была
одна-одинешенька. Ярослава ждала этих минут с некоторым нетерпением,
которое она, тем не менее, прекрасно скрывала; и ей казалось, что вовсе
не он "играет" с ней, а она - в роли кошки, забавляющейся с мышью.
Оба они даже не подозревали, насколько глубоко увязли в этой игре...
Пока наконец их первая ночь вместе не заставила и Поля и Ярославу
задуматься.
Консерваторские преподаватели давно уже перестали удивляться изменениям,
произошедшим в Яре - они просто приняли как должное, что обычная девчонка,
чуть выше "среднего" в музыке, вдруг заметно выросла в игре. Клавиатура
фортепиано оживала под ее руками, заставляя всех вокруг прислушиваться к
вдохновенному звучанию. Она вполне была определенна в своих чувствах - она
любила Поля. Странная пустота начинала съедать все хорошее настроение,
если его долго не было рядом...
Поль Триер, потерявший счет своим победам, вдруг засомневался -
сможет ли он ее бросить и заняться другой? По всему - стоило ему только
попробовать - выходило, что нет. Нет. Чувство было незнакомым - слишком
внутренне мягким, слишком обезоруживающим и стесняющим. Но он заметил
ощутимую разницу между "до" и "сейчас".
...Ночной парк гнал их домой, гнал прохладцей, заставляющей
живот сжиматься в ответ на дрожащий бег мурашек... Ветер сначала мягко,
потом все настойчивее и настойчивее заставлял их ускорять шаг, но каждый
раз терпел неудачу... Они обошли несколько крохотных озерец в беспорядке
разбросанных на открытом пространстве в глубине лесного массива парка...
- Здесь, наверное, раньше были болота,- сказал он тихо, удивляясь своей
робости - темноты он никогда не боялся.
- Поль.
- Что?
- У тебя такие глаза... Очень знакомые.
Он дернулся в темноте и взял ее под руку.
- Два месяца - маленький срок, чтобы мои глаза стали знакомыми?
- Конечно же, прости,- она смеялась.
- Смеешься! Я... Твое лицо снится мне каждую ночь, ну и что? Это
говорит лишь о том, что я тебя очень, очень люблю...
- Да? Докажи...- ее голос упал до еле слышного шепота.- Прямо здесь.
Они опустились на холодную, почти обжигающую кожу траву, и он только
успел подумать, что знал лицо похожее на это уже очень давно, до того, как
встретил девушку... Он прогнал мысль, лаская Ярославу в сыром шорохе леса,
но мысль вернулась... позже, заставив его усомниться в собственной памяти.
Ярослава все же заметила его секундную нерешительность.
- Прямо здесь,- повторила она еле слышно, помогая ему раздеться.
И дриады неслышно нашептывали слова любви; и две музы сплелись в
траве...
@5: СЛУЧАЙНОСТИ.
Случайности, да. Двумя неделями позже, утром, они сидели в маленьком
уличном кафе, болтали о пустяках...
-...каналья,- говорил Поль,- это человек, который платит мне за работу,
просто каналья.- Он смеялся, и запивал свои байки кофе.
- Я тебе не надоел?
Она улыбнулась.
- Мне кажется, мы знакомы уже лет двести.
- Может быть. Говорят, любовь очень старит.
- Да?
Он посмотрел в сторону - на проезжающий мимо автомобиль с целой семейкой
внутри: мать, отец, пятеро радостных малышей. От прежней мягкости не
осталось и следа, она уступила место жесткому Полю, который был
безжалостным голосом за кадром.
- Я видел однажды... девочку. Она могла бы вырасти в такую красавицу
как ты, только, скорее всего, она умерла.
Лицо не давало ему покоя - раз появившись, оно теперь мучило его
_вопросом_.
- И где же... где же ты ее видел? - тихо спросила Ярослава.
- Неважно.
- Тебе есть что скрывать?
- Вряд ли. Только ты очень похожа на ту девочку.
Ярослава смотрела в его серые глаза, прямо в бездонный колодец
человеческой души, и внутри нее разворачивалось _что-то_.
Не забытое, но отложенное в сторонку...
...Это была ее следующая зима, следующая за той, которая превратила
овраг в лесу в котел со страшным варевом из человеческих тел. Пугающие
сны все еще приходили иногда к маленькой девочке, единственной
мечтой которой было снова увидеть родителей. Да только она понимала,
что этому никогда не бывать. Ни за какие богатства нельзя оживить
погибших. За окном выла вьюга, а Имбирь лежал рядом, недовольно помахивая
хвостом и приподнимая голову, чтобы посмотреть в окно. Грязное стекло
было почти полностью покрыто непрозрачными морозными узорами.
- Неспокойно тебе, Имбирь? - спрашивала тогда Ярослава, а пес
добродушно скалился, крепче прижимаясь к ней теплым боком.
В тот день пришел в гости Анатоль, сын хозяйки. Анатоль ушел в
партизаны, когда фашисты убили его отца, и с тех пор мать его не видела,
каждый день горюя по нему, как по пропавшему без вести. Ей было нелегко
одной с двумя малыми детьми, Ярославой, да еще Имбирем, который был страшно
прожорлив. Им помогали многие односельчане, кто чем мог.
- Здравствуй, мама,- сказал Анатоль с порога, косо глядя на Яру.
Ярослава увидела, как радуется мать, к которой вернулся, пусть и
ненадолго, пропавший сын. Они долго сидели молча, а потом, накормив
его чем пришлось, Ольга засыпала гостя вопросами.
Отвечал он, большей частью, короткими фразами, глядя матери в глаза.
Наглядеться не мог. Совершенно буднично рассказал, как их отряд наткнулся
на фашистский лагерь, запрятанный глубоко в лесу. Заключенных не было, но
им удалось застать врасплох немцев, которые там оставались.
- Мы проверяли по спискам, оказалось, шесть человек из постоянного
состава ушли за месяц до того...
- А там... - Яра запнулась.- Вы видели там овраг?
Анатоль только пожал плечами.
- Много снега в этом году. Может и был там овраг, да не до него
нам было. Всех мы их гадов...
Она вдруг отчетливо поняла, что не стоит больше ничего спрашивать.
Но для нее овраг был. И в ее воображении снег не мог скрыть его от
глаз еще много лет.
- Анатоль, сынок, как же вы там, в лесах... а случись что?
- Все самое плохое уже случилось, мама. Ничего,- парень нахмурился.-
_Там_ уже никто не боится смерти.- Он говорил спокойно, как если
бы они обсуждали погоду.- Да ты, мама, тоже ее не боишься, только
отказываешься это понять. Убивая людей, чума научила их жить без страха
за себя.- В речи молодого парня слова эти звучали более чем странно.
- Я все равно бы ждала,- упавшим голосом сказала Ольга, думая совсем
не о своей смерти.
Поздно ночью Анатоль ушел в темноту, быстрым шагом двигаясь к лесу.
И Ольга ждала его еще очень долго, пока не высох весь запас слез и
старость не выбелила ее черные волосы. Да только он не вернулся, даже
когда кончилась война и мирные марши загудели по всей Европе. А мать
продолжала ждать, ждать, ждать... как это умеют лишь матери. Ярослава
видела начало этого горестного пути, но что такое _ждать_ она
поняла только много позже...
- Пойдем, Поль,- она поднялась, ужасаясь своей слепоте.
"Он не видит",- подумала она. "Не хочет видеть, хотя и помнит".
- Да, пойдем... Ты извини, мне просто не хочется об этом говорить.
Догадка стала уверенностью. Овраг ожил в ней по-новому, причиняя
ей еще большую боль - боль случайного разочарования и пробужденной
ненависти, которых могло бы и не быть. Могло бы, если бы она намеренно
не ослепила себя.
"Оказалось, шесть человек ушли за месяц до того...",- сказал Анатоль
в ее голове.
Поль очень удивился, когда она не пришла вечером в парк. Он
хотел зайти к ней домой, но что-то его удержало. У Яры, вероятно, была
достаточно веская причина, чтобы не придти. Он подцепил какую-то уличную
девку и повел ее домой. Черт возьми, думал он после, как же им всем далеко
до ее тела, до ее мягкого дразнящего шепота, до нежных пальцев, умеющих
извлекать завораживающие мелодии из громоздкого инструмента! Далеко. Никто
больше не мог дать ему такого нежного успокоения тела и души. Иной
разговор, что Поль Триер редко задумывался о своей душе...
Ярославе в ту ночь приснился Овраг и смерть, пытавшаяся удержать ее
под горой убитых. У смерти были серые глаза и их заливала ярко-алая
кровь. А в ушах у Яры постоянно стоял беспокойный лай Имбиря.
@@@
Поль не был виноват, твердила она себе, он был еще таким же как и я
ребенком. Еще одно обстоятельство, которое она осознала лишь теперь -
он не поднял тревогу, и она осталась жить. Неважно, было ли его оцепенение
преднамеренным или ему просто было так любопытно, что остальной лагерь и
кровавый овраг перед ним перестали существовать. Надо всем этим была ее
любовь. Слепое чувство, которое не щадит человеческих сердец.
Когда она пыталась просто подумать о разрыве с ним, все в ней восставало
против этого, сердце противилось сознанию, и весьма успешно, призвав
себе в помощники восторженные воспоминания тела.
Он не виноват. Магический голос, вежливые тона... Но обманывать себя
тоже не стоило - любой голос может лгать.
Но она не пошла в парк, пытаясь разобраться в себе, и провела бессонную
ночь в одиночестве, размышляя. Чужая душа потемки, говорили люди; а Яра
вдруг поняла, что своя душа - просто тьма. Ты думаешь, что хочешь одного,
но делаешь совсем другое.
Он не виноват. "Ты его любишь",- грустно говорила себе
двадцатичетырехлетняя Ярослава, и ощущение собственной неправильности
неотступно преследовало ее.
@@@
Он не приходил, она забыла про парк... к концу второй недели Ярославе
показалось... Впрочем, ей могло только показаться, и, чтобы не теряться
в догадках, она сходила к врачу.
Предсказуемые случайности. Она была беременна.
Поль узнал об этом на следующий день, вечером, когда Ярослава все же
пришла в парк. Он просто сидел на маленькой деревянной скамеечке на
берегу крохотного пруда, мял в руках сорванный лист клена. Он ждал,
как ждал каждый день две недели подряд. Потом он качал головой, скорее
для себя, нежели для кого-то еще, подыскивал блондинку с синими
глазами, как можно более похожую на Ярославу и вел ее к себе домой.
Недостатка в девушках легкого поведения (или просто девушках, которых он
мог охмурить за несколько минут) никогда не было.
По утрам он просыпался со страшной головной болью, воспоминаниями о
ночных кошмарах и Ярославе. Ему снилось, что она умерла, а ему не
показали даже тело. "Не стОит",- сказал угрюмый голос из толпы...
Он действительно любил Ярославу, только что-то постоянно удерживало
его от того, чтобы придти к ней домой. Это, конечно, было не сознание
собственной вины за удовлетворение естественных потребностей молодого
организма - подобную жизнь он вел и до встречи с ней. И не обида за то,
что она перестала приходить в парк. С ней он был другим - единственным и
верным.
- Я люблю тебя,- он двинулся к Ярославе, явно обрадованный ее появлением.
Она не смогла остановить его долгий поцелуй. Не хотела этого.
- Расскажи мне про ту девочку.
Его улыбка исчезла так же быстро, как и появилась. С минуту он
смотрел на нее... она могла бы увидеть свое отражение в его зрачках.
- Я чего-то не знаю? - спросил он наконец.
- Я не знаю. Я слишком многого про тебя не знаю. Кем были твои
родители, где была твоя семья во время войны... откуда у тебя акцент, в
конце концов.
- Я хочу услышать или правду, или не слышать ничего,- добавила она.
- Значит, ничего,- выдавил он.- Вся эта история достаточно неприятна,
а мне не хочется вдаваться в детали детских воспоминаний.
Но он рассказал ей почти все. Позже, в постели, когда она вернула себе
упущенные две недели.
Она поднялась, задернула шторы, отрезая комнату от слабого света
уличных фонарей.
- Так тебе будет легче рассказывать? В полной темноте.
Он недовольно зашевелился, но ее все еще горячее тело не дало
ему развить это движение.
- Прежде чем ты начнешь, что, я знаю, ты сделаешь, если действительно
меня любишь, я кое-что скажу тебе сама. Я ношу твоего ребенка.
Он промолчал, но ладонь скользнула по ее животу, нежно погладила его.
- Твоего ребенка,- повторила она, крепче прижимаясь к Полю.
@@@
Он говорил долго, практически до самого утра, когда первые лучи солнца
начали пробиваться через плотные шторы на окнах. Иногда, словно ему
затыкали рот, Поль умолкал и ей приходилось тормошить его, вырывая
из плена воспоминаний...
Мать Теобальда (именно таким было настоящее имя Поля) умерла после
родов - болела она совсем недолго. Отец воспитывал его сам. Это
воспитание было самым трудным испытанием для маленького Тео.
Отец его был жестким и своенравным, и это избитое частым употреблением
сравнение стало для Франца Хесслера жизненным кредо.
"Ты должен быть таким же!" - твердил он сыну, и Тео соглашался,
в глубине души протестуя. Но свое спокойное любопытство, с которым он
смотрел на расстрел, мальчишка действительно унаследовал от отца. До
начала войны он ходил в школу... Для него школа была совсем иной, чем
американская школа Яры. Это было его гетто (слово он узнал только через
год после окончания Второй Мировой, и счел его весьма точным), в которое
Франц Хесслер собственноручно привел его, и в которое Тео должен был идти
каждое утро. Преподаватели там были злобными церберами, а дети, учившиеся
в 'гетто', весьма походили на отпрысков своих состоятельных родителей -
такие же бесцеремонные, раздражительные, эгоистичные... У Тео не было
выбора - отец точно знал, каким должен быть его сын. Таким.
Когда в возрасте восьми лет Теобальд решился поговорить с ним о матери,
отец побил его... потом ушел из дому и вернулся через сутки, пьяный до
чертиков в глазах у людей стоящих рядом. Больше Тео не пробовал. А очень
скоро началась война, и его отец одним из первых пошел добровольцем в
черные полки Гитлера, потащив сына за собой; он считал, что фюрер это
оценит. И фюрер оценил - позже Франца сделали начальником маленького
концлагеря в оккупированной Польше. А Тео все время был рядом, некуда ему
было деваться. Потому что родители - единственное, что есть в личном
владении у человека, не вышедшего пока в жизнь. Постепенно, когда образ
'школы-гетто' стал исчезать, поглощенный впечатлениями от войны (в которую
в детстве играл каждый мальчишка, и в которую никак не наиграется
человечество) он примирялся с отцом, пытался лучше его понять. Отец в то
время говорил: "Вот он, мой Теобальд-ариец, я горжусь им". Хесслер
действительно гордился, наблюдая, с каким спокойствием сын взирает на
расстрел... Он знал не все про этот овраг, он не знал про девочку, которая
сумела выбраться из страшного склепа и сбежала в лес...
- Зима... я помню, была холодной. Вряд ли она выжила, даже если ее
нашли. Она снилась мне по ночам, наверное, лет до семнадцати, а отцу я
так никогда и не рассказал. Сначала было некогда - отца и еще четверых
солдат из его подчинения перевели поближе к дому, в Потсдам... Эти
четверо солдат погибли по дороге. Потом, когда война закончилась, но еще
до капитуляции, он, видимо, понял, что его будут судить вместе с
остальными.- Поль, а Яра отказывалась принимать его другое имя, заговорил
своим выверенным тоном комментатора. "Как обвинитель в суде",- проскочило
сравнение. - Мы уехали, по поддельным документам, конечно. Мне тогда было
почти четырнадцать. Он заставил меня забыть родной язык, и несколько лет
мы прожили в Испании... у Рейха еще были деньги, которыми отец смог
поживиться - держава тогда уже страдала паникой. Так-то. Четыре года назад
я приехал сюда и совершенно случайно нашел работу на телевидении. Я там на
месте.
Солнце взошло, оторвалось наконец от линии горизонта. Ярослава отдернула
шторы и посмотрела на Поля. Его обычно спокойное, чуть веселое лицо
болезненно искривилось, и смотрел он не на свою девушку, а куда-то вдаль.
Ей казалось, она знает, куда.
- Твой отец... жив?
- Да, я недавно разговаривал с ним по телефону. Почему ты спрашиваешь?
Она поежилась, откуда-то потянуло холодком. Ярослава накинула халат, но
он не очень ей помог - холод вызвал в памяти страшную бело-кровавую зиму и
Овраг. Из тех, кто там был, в живых оставались только три человека - она
сама, Поль и его отец. Тот, кто отдал приказ.
- У него последнее время плохо с ногами,- продолжал Поль,- он опасается,
что это паралич, а ему ведь всего пятьдесят шесть...
- Послушай.
Он повернул голову к девушке, присевшей на край кровати.
- Та девчонка, которая вылезла из оврага в глубоком лесу и ушла -
погибать на морозе, не... мертва. Совсем не мертва. Я...
Случайные совпадения. Вот о чем он думал в короткие доли секунды, перед
тем как крепко сжать ее в объятиях... чтобы скрыть и свои слезы тоже.
@6: ПРИГОВОРЕННЫЙ
За несколько месяцев, предшествовавших поездке в Испанию, Ярослава
прожила слишком много субъективных лет. Ей казалось, что момент
справедливости никогда не наступит. Поль беспокоился за ребенка, глядя на
то, как она мрачнеет с каждым днем все больше и больше - поддаваясь
наступлению восставшего Оврага, о котором ее любимый уже знал. Он пытался
успокаивать ее, но мало что действовало...
- Он все еще мой отец,- сказал Поль, когда они наконец заняли места в
самолете,- преступник, фашист, сволочь, жестокий самодур, грубый и
неотесанный, но все же отец.
- Да, конечно,- голос звучал безжизненно.
Больше она не сказала ни слова на всем пути в Испанию. Она готовилась.
Поль не удивлялся ничему. Он сам предложил навестить отца, возможно
понимая, что тому осталось недолго. Отговаривать же Яру... Для нее отец
был тем, кто отдал приказ.
Каспар Триер принял их молчаливо, двигаться самостоятельно он уже не
мог - паралич забрал его ноги. Он сидел в коляске и рассматривал гостей.
- Отец?
Постаревший Франц Хесслер кивнул.
- Твоя девушка? - спросил он позже, когда Ярослава поднялась на второй
этаж дома, стискивая зубы. Надо было разобрать вещи.
- Да. Ярослава...
- У меня, стало быть, будет внук, да, Теобальд-ариец? Он будет такой
же молодец, как и ты...
Поль покачал головой.
- Не у меня, отец. У нас с Ярой.
- Что же... - Хесслер задумался.
- Мы останемся на несколько недель. Я найду клинику в городе, и Ярослава
будет рожать здесь.
Человек в кресле-каталке вздохнул и закрыл глаза. Сын его расстроил - он
больше не был истинным арийцем внутри. Испорченный мальчишка!
...Раз за разом она останавливала себя, когда уже готова была бросить
в лицо Каспару Триеру - Францу Хесслеру, которым он был в годы войны - то
единственное слово, которое, по ее твердой убежденности, обрекало его на
заслуженную кару. Франц Хесслер был убийцей, старым человеком, который
безоглядно следовал за Вегетарианцем в самое пекло войны и уничтожение
людей непричастных к ней. Виновен. Для нее именно он был самым страшным
солдатом, именно по его воле был исполнен приказ.
"Убийца!" - Яра была готова бросить это ему в лицо, и смотреть, как
будет длиться немая сцена, порожденная ее ненавистью и его отчаянием. Она,
однако, чувствовала, что приближается время родов... И успокаивалась как
могла, внушая себе, что еще несколько недель ожидания ничего не будут
значить. Она ошибалась.
Но по ночам, слушая, как шорох прибоя окатывает песчаный берег, она не
могла заснуть, репетируя единственное слово. Поль, конечно же, замечал ее
раздражение и насилие над чувствами ненависти, и ему только оставалось
надеяться, что она послушала его - отца он все же не мог ненавидеть, как
Ярослава, чужой Каспару Триеру человек. Одно дело - преступник, совсем
другое - твой собственный родитель. Поль старался не оставлять их наедине,
но Каспар, прикованный к своей коляске, не мог не заметить странного к
нему отношения Ярославы. Франц Хесслер никак не мог знать о ней, никак.
Он съезжал по специальному настилу на улицу, к свежему ветру с моря и
подолгу смотрел вдаль, на воспетую поэтами воображаемую линию... Он
чувствовал, что и сам скоро уйдет в эту даль, когда... Как не страшно
было об этом думать, но смерть уже подбиралась близко к нему, заставляя
дрожать и задумываться о прожитой жизни. Не думал он, что этот момент
наступит так скоро, так беспощадно начнет выматывать его. Нервы, думал он,
просто нервы шалят, ощущая как движется к сердцу паралич. Не отданные
приказы беспокоили его - почти до самого конца Франц остался непробиваемым,
неумолимым, сохраняющим только жесткие эмоции. Он так и не смог поверить в
смерть вождя, забыв окончательно о смерти жены; он желал увидеть внука,
своего внука... Боялся только не дожить. И с каждым днем уверенность
становилась все сильней, и он все больше нервничал. И эта девушка,
любовница Тео, казалось, видит все.
- Отец, о чем ты думаешь? - мягко, так мягко, насколько только мог,
спрашивал Поль, заставая того в думах.
Франц Хесслер молчал. Он теперь мало что мог сказать сыну - теперь,
когда тот наконец приехал навестить его.
- Не хочешь поделиться?
Его отец только мотал головой, и Поль уходил. Он и сам не знал,
чего хочет добиться от человека в коляске, ноги которого больше не были
живыми. Признания? Навряд ли. Признания и уничижения хотела Ярослава, но он
взял с нее слово, что она никогда не выдаст Франца властям. Ни при каких
обстоятельствах. Она не обещала молчать всегда, но он по крайней мере
просил ее и об этом...
...В тот день Поля не было в доме, и достаточно долго. Ярослава медленно
вышла за дверь, подняла голову, всмотрелась в яркое солнце, зажмурилась. У
воды она увидела коляску Франца Хесслера, к которой вел двойной след колес
в мокром песке. Очень медленно, маленькими шагами, стараясь не побеспокоить
ребенка, она пошла к нему... Несмотря на злобу, разъедавшую ее изнутри,
несмотря на злорадство, которое гнало ее вперед и заставляло сказать
гневное слово - пристыдить, она думала только о ребенке. Мальчик. Это будет
мальчик. Они с Полем теперь каждые два дня бывали у врача, и он присмотрел
для нее прекрасный родильный дом в городе... Она хотела, чтобы это был
мальчик. У него будут светлые волосы, и холодные, серые глаза, как у отца
- они будут оттаивать, когда ему придется радоваться жизни. Она прошла
три четверти расстояния до воды, и увидела, что убийца сидит не двигаясь,
откинув голову на высокую спинку коляски.
Еще несколько шагов.
- Каспар Триер,- сказала она громко,- или, лучше - Франц Хесслер?
Он не двинулся, продолжая сидеть и смотреть в облака над
горизонтом. Перистые, подумала Ярослава, мои любимые. Она болезненно
скривилась, когда почувствовала шевеление внутри.
Уже скоро - и Яра улыбнулась.
- Убийца! Ты доволен теми мертвыми, которые лежат на твоей совести?
Да? Среди них были мои родители!.. Можешь ничего не отрицать, я была там,
в польском лагере в холодном лесу.- Она вдруг потеряла нить рассуждений
и всю злобу, хотя горечь и продолжала жить... Что еще надо было
сказать?
- Тебя нет, Хесслер, поганый гитлеровский прихвостень, ты умер еще не
родившись! Убийца!
Она поразилась его молчанию, и предательская мысль закралась в голову.
Нет. Нет. Только не сейчас... На негнущихся ногах она обошла коляску с
недвижным человеком, слыша далекий крик Поля, бежавшего к берегу от дома...
В широко открытых глазах бывшего начальника маленького концлагеря
отражалось солнце, перистые облака, и воображаемый горизонт. Франц
Хесслер был мертв. Он не слышал ни слова из ее маленькой, репетированной
тысячи раз речи.
- Яра!..
- Поль,- она повернулась с застывшей улыбкой на лице - кривым
триумфом... Губы медленно растянулись в прямую линию. Она отступила
на шаг, пропуская его ближе к отцу.- Поль...
- Случайно... - прошептала она,- так не должно быть!
- Нет, любимый, нет! - она отвечала теперь на его гневный, вопросительный
взгляд.- Господи, я не успела... все слова словно в пустоту! А мне еще
казалось, что он испуганно замер и слушает...
По лицу Яры покатились слезы, непривычные, горькие, и бесполезные
теперь. Слишком долго ждали они своего часа.
Она плакала, опустившись на колени, а Поль уговаривал ее, тянул
за локоть, пытаясь поднять с песка... Тщетно.
А потом ее скрутили первые схватки, заставляя подняться и идти
к машине. Тело Франца Хесслера продолжало занимать удобную коляску,
и солдат Рейха наблюдал за караванами белых туш в небе...
ВМЕСТО ЭПИЛОГА
...И глубоко в земле успокоилась ярко-алая кровь. Но до этого
была Ярослава...
Ярослава была и после, никакого сомнения. Вместе с ярко-алой
кровью успокоился и Овраг в ней...
Ночь. День. Ребенок, шагающий по песчаному берегу, счастливая
мать, Поль Триер. Серые, пытливые глаза. Глаза ребенка.
Успокоилась Ольга, потерявшая сына - потому что умерла,
а приехавшая Ярослава не застала уже ее - только детей. Всех, кроме Анатоля.
Все утихомирилось - насколько вообще могло.
И что значат сомнения? Ни Поль, ни Яра не собирались что-либо
рассказывать сыну, даже когда он станет достаточно взрослым. Это,
возможно, было неправильным, но все в них восставало против оживления
успокоившегося бурелома в забытом лесу... И это уже было правильным,
Наверняка.
"...Мы были музыкой во льду.
Я говорю про всю среду,
С которой я имел в виду
Сойти со сцены, и сойду.
Здесь места нет стыду.
Я не рожден, чтоб три раза
Смотреть по-разному в глаза.
Еще двусмысленней, чем песнь,
Тупое слово - враг.
Гощу. - Гостит во всех мирах
Высокая болезнь.
Всю жизнь я быть хотел как все,
Но век в своей красе
Сильнее моего нытья
И хочет быть, как я..."
Борис Пастернак "Высокая болезнь"
27-08-97