Николай АЛХАЗОВ
Из книги "МЕТАФИЗИЧЕСКИЕ СКАЗКИ"
МУЖЧИНА СТАРШЕ ЖЕНЩИНЫ,
ЖЕНЩИНА МЛАДШЕ МУЖЧИНЫ
Двадцатидвухлетнюю Горгону Потапову ничто в этой жизни давно не изумляло. Дни шли своим чередом, ночи спотыкаясь о сумерки все равно проходили, а перемен так и не наступало.
Ей все надоело. Она безумно устала. От дождя она заламывает руки. От солнца красит белым перламутром ногти и надевает темные очки. В ней нет изъяна, однако в последнее время ее собственное лицо вызывает у него неподдельную жалость. Ночами слышно как она плачет в подушку. Наконец, она понимает, что долго это продолжаться не сможет.
Она часто смотрит в окно и наблюдает людской поток, текущий бесконечно по бульвару, как время, мимо ее старого, с арочной подворотней дома. Она чувствует как ей мучительно хочется расслабиться и распахнуть это неумытое окно, чтобы зависнуть над круглым изрезанным ножом столом посередине комнаты, между полом и потолком. Потом, уронив одну руку и подплыв к старому прабабкиному роялю в углу, нажать ту самую клавишу "до", которую в детстве она так ненавидела.
Жить действительно остается еще меньше.
Она отходит от окна, смотрит на спящего мужа, гасит свет люстры, сбрасывая со скользского покатого лба упрямые старые бигуди и подходит к местами затертому до черноты белому роялю, откидывая крышку. Ей невыносимо от этого соприкосновения с прошлым, но пальцы уже холодком и огнем покрывают ее всю целиком. Ей открывается ее нирвана с выломанной еще тогда, в детстве, тонкой и неуклюжей клавишей "до" в старом рояле. Спустя мгновение она уже возвращается и садится на кровать.
В полночь Цыцын перевернулся на бок. Горгона сидела на одеяле и тасовала колоду старинных карт. Мотылек бился в истерике о настольную лампу.
- Ты почему не спишь? - спросил, переворачиваясь на бок Цыцын.
- Тебе какое дело?!
- Завтра понедельник, вставать рано...
- Мне не надо, я беременна.
Цыцына ударило под одеялом током и он тоже сел в постели.
- Как так беременна, от кого?!
- Не от тебя, успокойся.
- Как так успокойся? От кого?!
- Да так, от одного хорошего знакомого.
- Ты всерьез? - неожиданно шепнул Цыцын.
- А разве с беременностью шутят?
Цыцына едва не стошнило на чистенький пододеяльник. Он больно ущипнул себя за сосок и потерял сознание. Горгона разложила пасьянс и сказала:
- Слабак, не так все плохо. Мне двадцать два года, у меня есть муж, французские сапоги и бабушкино жемчужное ожерелье на непредвиденные расходы, а когда родится маленький обязательно купим машину.
- Как давно это у тебя? - пришел в себя Цыцын.
- Четыре месяца, видишь, уже и животик есть.
- Животик, - всхлипнул присматриваясь Цыцын, - когда ты это успела без меня, стерва. И ничего не сказала, четыре месяца, а не сказала.
- А зачем тебе говорить, ты же слабохарактерный, чуть что, так сразу в обморок валишься, - Горгона собрала разложенный пасьянс и влезла под одеяло. - Давай спать, неврастеник.
- Как же тут теперь заснешь? - причитал Цыцын. - В пору в петлю лезть от подлой измены.
- Да тебя никакая петля не выдержит, брехло. Чем нюни распускать, лучше подумал бы о ребенке, Шекспир.
- Не буду я думать о чужом ребенке, паскуда. Все тихоней прикидывалась, про любовь, семейный очаг плела, вместо того, чтобы со мной делом заниматься.
- Ну что ты развылся, спать давай, а ребенок и этот сойдет. От тебя же ничего путного не дождешься, вот и приходится все самой решать.
- Ы-ы-ы, - сказал Цыцын и убежал в уборную.
- А-а, пропади ты пропадом, импотент, - Горгона накрылась одеялом с головой и через минуту уже сладко спала.
Проснувшись утром Горгона обнаружила, что Цыцын так и не ложился. Что-то было шевельнулось в ее теплой груди, жалость, что ли, но тут же успокоилось и без раздражения исчезло.
- На кухне, небось, пристроился, гад. Хорошо хоть спать не мешал.
Она зажмурилась, потянулась руками и ногами в разные стороны и широко зевнула.
В квартире было тихо, как на кладбище. Пришлось встать и включить стереоприемник. Под музыку прошлась по квартире туда-сюда, съела на кухне вишневый йогурт и вспомнила, что по нужде еще не ходила.
Дверь в туалет оказалась запертой изнутри.
- Тебе что, спать негде, засранец? - крикнула она громко и почувствовала как сильно воняет дерьмом.
Горгона крепко дернула на себя ручку и тоненькая защелся сломалась.
Обосравшийся Цыцын висел на бельевой веревке, привязанной к сливному бачку. Вонь от дерьма стояла такая, что потемнело в глазах. У Цыцына было синее лицо с выпученными глазками и мерзко высунутым лиловым языком.
Горгона даже не испугалась. Только поперхнулась запахом и немного срыгнула йогуртом.
- Под утро повесился, - сказала она тихо.
После похорон Цыцына, на которые пришлось заложить бабушкино ожерелье и разговоров с милицией, Горгона почувствовала странное облегчение, хотя понять поступок мужа ни разу и не попыталась. Трехлетний брак и девятилетняя разница в возрасте притупили все ее женские чувства. Если что и сохранялось, так это только воспоминание о первой, сгинувшей в небытие любви на почве половой зрелости. Какие это были чувства! Горгона с нежностью перебирала их в памяти и закатывала глаза от блаженства. Она чувствовала себя на грани помешательства и оргазма.
- Все это враки, - подумала она неистово, - что у каждой женщины есть такие воспоминания. У каждой из нас свое.
Первая любовь была даром, божественным и неповторимым.
В тот день она пришла в клуб на танцы одна. В розовом платьице с воланами. Долго кружилась с кем попало, но когда присела отдохнуть - подошел он. Щегольски одетый, новый и блестящий. На среднем пальце у него блистал дорогой перстень.
- А говорят, что принцев не бывает, - она хорошо помнит, что подумала именно это.
Знакомство было кратким, но нежным. Несколько - неожиданных для нее - осторожных танцев и вот он приглашает ее поужинать в ресторан. Красная спортивная иномарка у входа добила ее окончательно и уже в ресторане Горгона точно знала, что не пожалеет своей девственности ради будущего счастья.
Но счастье оказалось зыбким и незабываемым.
- Девственниц много, а я снова одна.
Потом наступили иные дни, менее счастливые, однако более уверенные и прозаичные. Мужчины сменяли один другого до тех пор, пока на горизонте не замаячил въедливый Цыцын. Во всяком случае так ей самой показалось.
- Я никогда не придавала этому значения.
Цыцын служил санитаром в поликлинике. Она пришла лечить мениск, а он помог ей с импортным лекарством. Через неделю они легли в одну постель, а еще через месяц Цыцын предложил ей жениться.
Кавалькада снежинок проносится за окном.
Горгона вздыхая прошлась по квартире. И зачем-то вспомнила, как это у них с Цыцыным было.
Когда Цыцын пришел с дежурства, она уже ложилась спать. Настроение было так себе, - Горгона к этому так и не привыкла, - он рассказал что-то про какие-то отрезанные электричкой старушкины ноги и спросил пожрать. Превозмогая брезгливость по отношению к Цыцыну, она подумала:
- А что, Цыца, если и самом деле попробовать неприятный вкус во рту с утра заменить на обыкновенный полуденный поцелуй? Может, и хандра тогда пройдет? - подумала она и поделилась с Цыцыным.
- Ты только прислушайся, сколько раз это можно будет совершить ежедневно!
- Мне все равно, - ответил, тщательно прожевывая Цыцын, - давай ежедневно.
- Хорошо, что тебе все равно. Мне ведь надо к тебе привыкнуть.
- Хорошо, что ты любишь меня.
- Наверное, все хорошо.
- Ты права.
- Ты говоришь об этом для меня без особой усталости.
- Но ведь у нас все получилось.
- Зачем ты...
- Я знаю, тебе трудно признаться в том, чего ты ждешь. Я еще знаю об этом, потому что сам добивался простоты и естественности. Выходи за меня замуж и все пройдет.
Скрипит распахнутая настежь створка окна. Горгона вдыхает морозный воздух и, проклиная в душе Цыцына с его естественностью, чувствует, как что-то зудит у нее в животе, нарастает и тянет к полу.
Она закрывает окно и идет в ванную.
Терпение обязывает к смирению. А ей так не хотелось меняться.
Скрыть беременность от случайно встреченного одноклассника не составляло труда. Цыцын, как человек, которого интересует только результат, но никогда процесс, даже если бы и заметил перемену в ней, все равно бы решил, что это случайно от него.
Однако Горгона не справилась. Когда поняла, что беременна - испугалась. Сходила к врачу. Увы, результат оказался неутешительный: что-то менять было поздно.
Пришла домой, разделась и встала перед зеркалом. Едва заметно увеличившийся живот внезапно рассмешил ее. Она погладила себя руками, повернулась боком. Встала спиной, оглянулась.
Скудный мирок прожитых впечатлений ни на мгновение не обнадеживал ее. Беременность была как опухоль, а страх усиливался. Представить себе, что замужняя женщина должна бояться своей обязанности родить, чем, собственно, и оправдаться перед жизнью, казалось не нормальным. Это смущало и настораживало. Ведь не в Цыцыне, в общем-то, дело. В ней самой. В этом непонимаемом до поры предназначении.
Ей казалось, что рожденная красота всегда единична, поэтому продолжения не имеет. В своем роде, конечно. Ну а все, что воспоследует, будет иным, ей не принадлежащим. Красота, считала Горгона, рождает уродство. В лучшем случае, она становится лишь связующим звеном. И вот она им стала. И что? Отчего так грустны эти карие глазки, а грудь так уродливо полна? Полна яда, убивающего ее красоту.
Горгона закрыла лицо руками и разрыдалась.
Мужчина не должен этого видеть и понимать. Потому что мужчина острее чувствует свою зависимость от того, что его окружает, но никогда не бывает к этому подготовлен. Страх пред действительностью настигает его чаще и больнее. Мужчины и женятся исключительно для того, чтобы оправдать все свои страхи.
Вернувшись с дежурства, Цыцын ничего не заметил, чем вернул Горгону в исходное.
- Я сегодня лягу пораньше, - сказал он, поедая салат. - Надо как следует выспаться. Ты же знаешь как я устаю.
Горгона услышала, как хлопнула дверь на сквозняке где-то внутри нее. Какие уж тут страхи! Кровь в виски и маленькие прозрачные звездочки перед глазами.
Она ничего ему не сказала. Молча собрала со стола и уже на кухне, стоя у раковины, не зло выдохнула:
- Чтоб ты сдох!
Стоя под душем, Горгона спела импровизированное соло, не понятное ей самой, как вдруг почувствовала себя плохо. Сначала закружилась голова, а потом потемнело в глазах. Присела на край ванны и выключила воду. Огромный живот неуклюже повис между ногами. Что-то теплое потекло по ляжкам. Острая боль резанула живот, ушла в пах и сразу стало нечем дышать.
Стараясь не закричать и не свалиться в обморок, Горгона тяжело перелезла через край ванны и, шлепая босыми ступнями по кафельному полу, вернулась в комнату.
Добравшись до кровати, Горгона легла на спину и силой заставила себя раздвинуть ноги. Сдерживаться больше не было мочи и она закричала, будто ее живьем разрывали на части. Ей стало холодно и страшно. Судороги и озноб мешали дышать. И вдруг, на мгновение, ей показалось, что над ней склонилось лиловое лицо повесившегося Цыцына. Она закричала громко и протяжно. В паху что-то глухо чвякнуло, а ее крик повторило тающее эхо.
В каком-то сизом тумане Цыцын стоял перед ней нагишом на коленях и как рыба беззвучно открывал рот. Горгона пыталась рассмотреть его осунувшееся лицо. Она поняла, почему ей это никак не удается.
Вокруг было темно. Не было даже мертвого света уличных фонарей. Будто захлопнули крышку гроба. И тут она различила позади него старый прабабкин рояль с выломанной клавишей "до".
Она услышала тихую тоскливую мелодию. Звуки, гнетущие звуки плаксивого скерцо летали вокруг, заполняя собой несуществующее пространство.
Слабость мешает ей укрыться поплотнее одеялом, поэтому приходится согревать себя мыслью, что вот сейчас все это кончится, в глаза ударит яркий солнечный свет и ничего плохого не будет.
Когда же она успела постареть на те девять лет, что разделяли их так долго?
- А-а-аа! - детский крик, выломанная дверь и несколько перепуганных соседей вокруг.
- Что же ты это делаешь, девонька? - причитала, разглядывая ее пах, розовая толстуха снизу.
- Это что, пацан? - Горгона услышала табачный бас над головой.
- Мальчик, у вас мальчик!
- Такой миленький.
- Вызовите кто-нибудь врача!
Горгона лежала посреди возвращенного хаоса и пыталась глазами отыскать младенца.
По-прежнему, но уже слабее ныло в паху. Смятые простыни пахли кровью, потом, мочой и спермой одновременно. Запах перемешавшейся жизни.
Когда поднесли ребенка, что-то шелковое шевельнулось в груди, а потом пропало. В мясистых руках толстухи истерично бился маленький новорожденный Цыцын.
Горгона негромко рассмеялась, по-прежнему не понимая что изменилось в ее жизни. Она по-прежнему не понимала - сумеет ли сохранить все это как есть. Да и должна ли она это хранить?
Тем временем жизнь сама менялась к лучшему.
1997, Таллинн