Николай АЛХАЗОВ
Из книги "МЕТАФИЗИЧЕСКИЕ СКАЗКИ"
Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ
Вставали поздно. Любили друг друга горячо и откровенно. Теперь
устали и разбрелись кто куда. Простая до отвращения история
нашей влюбленности. Встать посреди шумного пира чужих радостей и
сказать тонкую рвущуюся речь. Переспать снова друг с другом,
чтобы понять, наконец, от чего отказались. Потом повториться. В
любви, которая все же была между нами и ногами.
Понимаю, ты не сможешь смотреть на это правильно. Ты будешь
утешать себя рассказами, что ирреальность - дело строго
индивидуальное, что твоя реальность гораздо чище моей
предвзятости. Ты же знаешь, насколько я покладист в отношениях с
тобой. Мне лишние сложности никчему. Поэтому я буду только о
своем. О предвзятом. А там, хоть не слушай.
Когда я заметил, что значение жизни, которое я проповедовал,
растрачивается тобой запросто, без сарказма и сожаления, я
понял, что именно ты та женщина, которую я всю жизнь искал. Кто
не хочет отыскать что-то полезное для себя? И чем я хуже других?
Свойство заблуждаться - нормальное свойство.
Когда-то мы вместе боролись. Когда-то я был даже великолепен в
этой борьбе, а ты, нисколько не сомневаясь, делилась с подругами
фантазиями предстоящих супружеских достижений. Когда-то мы
вместе плакали, восхищаясь друг другом и остальным. Теперь у
тебя обмякают груди и ты называешь нашу жизнь сраной. Ты
удивляешься моей бодрости. И не приходишь по ночам домой. Из
твоих слов следовало понять, что расцвести нашему счастью и
размножиться помешала наша преждевременная влюбленность друг в
друга.
Между тем, и мне, и тебе - нам ведь хотелось быть чище и выше
над этим. Ну, может, такой идеал и был не совсем моим -
заимствования, разумеется, присутствовали: развращенная новыми
требованиями и обязательствами современная сказка о принце и его
бисексуалке Золушке. Тут-то меня и охватывает страх: кажется, мы
оба начитались у Кафки о превращениях. И пороки стали
проступать, как пятна на потолке.
И это тоже было создано нами. Есть такая категория среди живущих
друг с другом людей, которые сначала проводят долгие дни и ночи
в своих постелях, предаваясь маструбации и воображению, а потом,
рассмотрев друг друга получше, сводят взаимное общение до
поисков гнилых прыщиков в паху. Но только я отвлекся.
Получилось-то все наоборот.
Я посмотрел тебе в лицо и ушел. Даже дверью не хлопнул. И на
мамку твою напоследок не цыкнул. Ушел легко и без отвращения.
Вон. Туда, где нас никто не знает. Я слышал, как ты замерла за
дверью - кукушка, наконец-то высидевшая кукушонка. Чем всех,
включая меня, озадачила. Ну и что? Потом это быстро прошло. И мы
решили дружить. Мог ли я тогда знать, какое испытание ждет меня
и тебя на могиле нашей любви.
Я приходил к тебе по воскресеньям, устраивался на узком диване и
ждал, когда ты выйдешь в скромном махровом халате липкого
желтого цвета, похожая на херувима, и в комнате тонко запахнет
абрикосовой пеной, новыми чулками и воспоминаниями.
- Чистенькая и красивая стерва! - думал я. - Впрочем, они все
сегодня чисты и красивы... стервы!
Я приходил домой, ложился с тобой в одну постель, прислушивался
к твоей тоске и считал родинки на твоей попке. Потом и это
быстро прошло. В какой-то день ты вспомнила, что в меня
влюблена. За исключением, может быть, тех случаев, когда я сам
об этом думал. Я остался. Мне казалось, что это было самое
лучшее из того, что ты для нас сделала. Твоя маменька
интеллигентно охала в маленькой комнате. Однако цыкать на нее
больше никак не хотелось.
- Самое, самое, самое насущное, согласиться с твоей любовью.
- Знаешь, что мне в тебе нравится? Что ты не носишь обручального
кольца. Настоящий мужчина никогда не носит обручального кольца.
Я оробел от такой наглости.
- Твои социологические истерики меня настораживают. И звучит это
прямо как гимн. - Будто в ночи вдруг завизжал брезгливый павлин.
- Не пытайся понять современную женщину.
- Это мило с твоей стороны, - я польщен ее вниманием.
Когда остаешься один на один с женщиной, приходится признать,
сколь немощен собственный размах крыльев. Тебя начинает
охватывать страх: кажется, она тоже читала Пруста. Есть шанс,
конечно, к отступлению - воскресить в памяти свое розовое
детство олигофрена, единственным жизнеутверждающим кредо
которого был материнский крик по направлению к отцу: поди
справься. Сейчас забьется, падла, в истерике. С другой стороны,
если бы не это предпочтительное чувство обреченности где-то
глубоко в копчике, пришлось бы делиться заученным в университете
наизусть. И, краснея, рассказывать о том, как после 1918 года
начался период эпигонов футуризма, как возникла литература
великой простоты, Великая Литература Пролетариата, барды фабрики
и деревни и, неприлично показывать пальцем туда, где везде и
всюду все еще видны следы влияний тех новых слов, приемов и
манер, что были замыслены когда-то футуризмом... Вместо того,
чтобы проделать то, что должно проделывать в таком разе
перво-наперво - достать дедов ржавый парабеллум и выстрелить
себе в бесцветные глаза сгнившей пулей. Страшно жить на белом
свете, господа, страшно! Ну вот - отрыгнулось.
- Женщина, имеющая такое сильное влияние на другого, в
реальности лишь игрушка в руках окружения, которое внедрило в
нее систему чуждых ей норм и правил, которое уводит ее от
собственного "Я" и толкает на решение собственных проблем за
счет других.
Она любила мужчин, это было ясно. Она любила меня - не все ясно,
зато каково усердие.
На улице никак не могла кончиться ночь. Ничего особенного. Было
скучно. Мы спорили между собой. В конце концов, она призналась,
что тайком от меня читала футуристов. Это ее и сломало. После
чего она добродушно плюнула мне в лицо. И сказала, что сегодня
никто не хочет их пощадить.
Я глажу ее по щеке. Стая тучных ночниц врезается в обманчивый
свет лампы. Мы слышим их жуткий вопль.
- Это неважно, - отдуваюсь и жмурюсь я. - Мне было с тобой
хорошо.
- Я сбилась, - шепчет она и покусывает по-бабьи мое ухо. - У
двадцатилетней женщины с метафизической трещиной это преддверие
веры.
- Хочешь чаю? - я порылся в простынях и нашел свои трусы. Вот
еще одно чувство, которым наградила меня судьба. Попытка быть
зрячим сильнее желания доверительности. Луна жалко выглядывает
из-за сумеречных туч, отчего небо кажется безумным и
художественным. - Чаю, спрашиваю, хочешь?!
- Не мучь меня больше, я устала. Я хочу спать.
От неловкости я не стал смотреть на нее, только укутался
поплотнее в одеяло и зажмурился.
- Потрясение, - признаю я в себе и пробуждаюсь от мыслей. -
Трава, наполненная хрустальными росами, не благоухает давно, но
внушает терпеливое доверие к нарождающейся стрихнином облаков
осени. Такая пора жизни. Осень складывается из луны, непогоды и
листьев. Твоих чувств, мыслей: всего по половинке, потому что
она также - твоя неизбежность. Это. Уже здесь.
Мы были всегда. В чьем-нибудь захудалом воображении, но
существовали. Отрицать нас сейчас не имело бы никакого смысла.
Кто-то этот отлично знал с чего начать и чем закончить с нами,
поэтому трудностью оказалось не пребывание в отведенных для
этого свойствах, а вне их. Я хочу сказать, что это по-прежнему
остается открытой темой.
В чем главное, я и сам до сих пор не знаю. Нет уверенности, что
все совершенное, совершаемое и в будущем времени оно же, есть
главное. Главным может оказаться и то, что было когда-то до, без
меня. Улыбка Джоконды была до, поэтому ее способность волновать
- только сумасшествие наше в мгновение со-причастности,
со-прикосновения. Может быть, и с тобой такое же со,
поверхностное от близости во времени и воскрешенных понятиях?
И в который раз множество таких стечений обстоятельств, что
хочется забросить все и забыться летаргическим сном. Все равно
нет и не будет никакого оправдания тому, что происходит. Мир
похож на цветные открытки с типовыми видами, на одной из которых
и ты тоже. Однако склонность к самопознанию обязывает к
рассудочному. Что же делать, когда внутреннее все же сильнее
тебя, так или иначе, и столь неизбежное, сколь неотвратимое?
Предрасположенность к чему-либо? Гибель или жизнь? Ни то, ни
другое. Ведь это ты не сам придумал. Это тебе кто-то рассказал.
Впрочем, как и все остальное... И дерзко приснишься ты рядом.
А ты умеешь сниться. У тебя получается. И бессонница уже не
кажется скованной сентиментальностью. Сидишь у распахнутого
окна. В эфире полная луна. Она всегда рядом. Озарена сияньем
лунным тишина. Сырой воздух вливается в легкие легко. Невольная
метафора. Ртуть звезд стекает по стеклу и отдает инеем. Завтра
ничего этого не будет.
Все, что исходит от моего "Я", неуместно возбуждает и сближает с
иерархией всех воспоминаний. Они, как оторванные пуговицы. Надо
бы пришить их и забыть. Но отрываются новые. И тут перестаешь
понимать это. И не знаешь, каким именем окрестить внезапное
состояние. А может, это действительно сон? Оттого ли
уравновешиваются слова. Стиль становится прямым и жестким.
Уродливым, если не исполниться тобой. Случайным, если
исполниться. Ты где-то рядом. Так снись же, снись мне.
- Просыпайся, тебе пора. Мама очень переживает, что у нас с
тобой так получилось.
О, подлость! Неужели игрушка сломалась?!
За окном был вялый день, душный и до естественности солнечный,
на небесах ни облачка. Что-то отчего-то начинало сосать под
ложечкой и сладко утомлять внезапным взрывом раскрывающихся
удивленно глаз с бешеной пульсацией черных зрачков, уставленных
в единую точку комнатного пространства - окно. Губы послюнили
воздух проступающей пеной, тут же нагретой горячим дыханием. В
мгновение, когда из этой неосознанности движения из состояния
потенциальной возможности смерти, сна, в состояние возможной,
пробуждалось сознание с шумным горловым придыханием и
последующим смежением век, на меня вдруг нашел легкий испуг, как
паутинка, болтающаяся на сквозняке. И смертельная усталость
дополнила, наконец, гамму моих ощущений, даруя новую возможность
заснуть.
- Да проснись ты! - она трясла меня за плечо эротично улыбаясь.
Очнулся я далеко за полдень, в чужой квартире с грязным
потолком, на аскетической кровати, меня тормошила незнакомая
женщина. Вглядевшись в неизвестное лицо, я различил в нем
воспитанные годами волевые черты гетеры, но тут же с задыханием
установил, что гетера годится мне в тещи. Мне больше не хотелось
осматривать ее подробно. Я цыкнул на нее и быстро ощупал себя -
ничего не понятно. Тогда я предпринял деликатную попытку -
улыбнулся в ответ. Но ничего не вышло. Я замер.
- Я тебя люблю! - гетера высунула кончик языка и склонилась надо
мной. - Я тебя так люблю, шалунишка, а ты все спишь и спишь. Ты
так беспокойно спишь, проказник.
Палевые листья шуршат под ногами в парке. Я брожу по городу, как
всегда, с тобой. Ковыряя носками туфель листья, выкуривая пряный
нездешний табак, мерзну от налетающего с моря пронизывающего
ветра. Говорю себе что-то в нос. Раздражаюсь перевернутой урной
и обмельчавшим прудиком с серыми шейками. И тут же улыбаюсь.
Тому. Что во мне осталось. Что сейчас встречу тебя. Ты. Пройдешь
мимо. Сморщив лобик. Я расскажу тебе о своей любви. Я расскажу
тебе о том, о чем хочу рассказать давно. Я хочу... Ты осудишь
меня за мой язык.
Разумеется, рядом тебя нет. И не было никогда. У нас с тобой до
этого еще не доходило. Должно дойти. И меня уже припекло. И
тебя.
Трудно и незачем говорить об этом сразу.
Таллинн.