ы вышли на рассвете, взяв курс Зюйд-Зюйд-Ост, к крилевым отмелям острова Чаек.
Завтрак не доставил мне хлопот: овсянка, для капитана с помощниками - копчёные осьминоги с хлебом.
Столовой служил длинный тент на полубаке.
В походе сушняцкие моряки удручающе молчаливы, что в маске, что без.
Я заметил, Калотрик за ночь успел раскрасить свою: на каждой щеке у него теперь змеилась голубая молния.
Другой такой ни у кого не могло быть - никто из местных ни разу в жизни не видел грозы.
Чуть подумав, я выбрал своим символом большое разбитое сердце.
С обедом пришлось повозиться: мой предшественник оставил после себя помятую кухонную утварь,
огромные чаны и баки сомнительной чистоты, да буфет, отданный в безраздельное владение анонимным сушняцким приправам.
Я привык полагаться на свой кулинарный талант, но столь примитивные условия поумерили мой пыл.
Оставив юнгу Меггля наедине с грязной посудой, я попытался разобраться со специями.
Первая напоминала ржавчину; другая определённо походила на хрен; третья смахивала на горчицу.
В четвёртой я с радостью узнал соль, зато с пятой так и не удалось познакомиться поближе: едва нюхнув, я понял, что она безнадёжно протухла.
Выкатив из трюма бочку сухарей, я ухитрился вернуть им съедобность.
Титанические усилия сторицей окупило то неподдельное внимание, которое китобои проявили к моей стряпне.
Без масок неотличимые, словно близнецы, за едой они не проронили ни слова; периодическая отрыжка лишь оттеняла тишину.
Ощущение такое, словно назревает бунт.
Унылое общество.
Одежда тоже единообразна: грубые брюки-клёш, коричневые или синие, и куртки в рубчик.
Руки у всех потемнели на солнце, а лица бледные, со следами от постоянного ношения масок.
Шестеро даже выбрили узкую полосу вокруг головы, через виски и под челюстью, для большей герметичности.
На каждом - ожерелье из нанизанных на тонкую цепочку символов частиц Бога, ибо в соответствии со странной сушняцкой догмой самое большее,
на что может рассчитывать смертный - это привлечение внимания лишь небольшой части Вседержителя.
Движение, Удача, Любовь, Сила - здесь были представлены Аспекты, ценимые моряками; некоторые повторялись на кольцах и браслетах.
Украшения не считались амулетами, но служили для концентрации во время молитвы.
Сам не набожный, я всё же носил кольцо Творения - художественного Аспекта.
Ела команда механически, с лицами настолько отрешёнными,
словно ими никогда не пользовались для выражения чувств - либо будто эти тусклые облики служили ещё одной маской,
удерживаемой невидимыми ремешками.
Обед проходил за длинным, намертво привинченным к палубе столом с пластиковой крышкой;
в конце трапезной поперёк основного стоял ещё один стол, раздаточный.
Между ними оставался зазор - как раз для того, чтобы подходить по одному, брать поднос и обслуживать себя.
Утомлённый монотонным пережёвыванием пищи, Калотрик рискнул завязать разговор с седым ветераном,
сидевшим по правую руку:
- Недурная погодка сегодня, - брякнул он.
Все разом перестали есть.
С вилками на полпути они уставились на беднягу с интересом: так врач изучал бы прыщ.
Решив наконец по его подавленному молчанию, что продолжения не будет, они вернулись к своим тарелкам.
Его попытка была обречена с самого начала: на Сушняке нет погоды.
Только климат.
Далузу я увидел лишь в конце дня, после ужина.
Солнце уже скрылось за краем кратера, вечер розовел в приглушённом пылью свете, отражённом утёсами в четырёхстах милях к востоку.
Я трудился на кухне, когда она вошла: ростом пять футов, укутанная в покрытые мехом крылья.
На руках по десять пальцев, пять поддерживают крыло, пять свободны и выглядят совершенно по-человечески, вплоть до маникюра.
Сами руки чересчур длинны и свешивались бы до колен, если бы не были сложены на груди.
Мне сразу стало не по себе - я не в силах был разобрать, кто передо мной:
летучая мышь, прикинувшаяся женщиной, или женщина, вознамерившаяся стать летучей мышью.
В утончённой, скульптурной красоте её лица чуствовалась рука пластического хирурга.
Художника со скальпелем.
На ней была свободная, практически невесомая накидка.
И что-то не в порядке с ногами: её походка, слегка шаркающая и вразвалку, выдавала, что ходить она училась на совсем других конечностях.
Как и бархатистый мех на крыльях, её волосы тускло отблёскивали в угасающем свете.
Она заговорила.
У неё был низкий, тягучий голос, своими переливами настолько отличный от всего слышанного мною раньше,
что поначалу я чуть было не пропустил смысл её слов.
- Вы кок?
- Да, мэм, - пришёл в себя я.
- Джон Ньюхауз, Венеция, Земля.
Чем могу служить?
- Джоннухаус?
- Да.
- Меня зовут Далуза.
Я работаю наблюдателем.
Хотите пожать мне руку?
Я так и сделал.
Ладонь у неё оказалась вялая и горячая, но не влажная.
Похоже, температура её тела была чуть выше, чем у обычного человека.
- Так значит, вы говорите? - спросила она.
- Это удивительно.
Никто из моряков не отвечает мне.
Так у них, видно, заведено.
Мне кажется, они считают меня вестницей.
- Весьма близоруко с их стороны.
- Да и сам капитан не очень уж далёк.
А вы, значит, с Земли?
- Точно.
- Колыбель человечества, да? Мы обязательно поговорим об этом, это так интересно...
Но я, верно, отрываю вас от работы? Я пришла сказать, что мне разрешается самой себе готовить.
Боюсь, мне придётся занять часть вашей кухни.
- Неужто вам не нравиться, как я готовлю? Я знаю множество способов и блюд...
- Нет-нет, что вы! Совсем не то, просто в вашей еде есть такие вещества...
ну, у меня, например, аллергия на некоторые белки, и ещё бактерии...
Мне приходится быть крайне осторожной.
- В таком случае, мы будем часто видеться...
- Да.
Мои запасы в том ящике, - своей неестественно длинной рукой Далуза указала на синий, окованный железом сундук,
задвинутый под привинченный к полу разделочный стол.
Пока я корпел над полудюжиной горшков с варевом, фырчавших на плите,
она выволокла свой ящик, открыла его, затем выбрала себе медную сковородку, первым делом опрыскав её антибиотиком общего назначения.
- Вы впервые в плавании? - спросил я.
На сковороду отправилось с десяток мясистых кружочков размером с печенье
и щедрая порция какой-то пряности.
Я подкачал жиру и выравнял пламя.
- Отнюдь.
Это мой третий рейс с капитаном Десперандумом.
После него у меня будет достаточно средств, чтобы убраться с этой планеты.
- Вы так хотите улететь отсюда?
- Очень.
- А как вы вообще сюда попали?
- Меня привезли друзья.
То есть, мне казалось, что они - друзья, а они меня бросили...
Я их не понимаю.
Никак не могу.
С плиты потянуло непривычным, чуть едким запахом.
- Вероятно, межвидовая несовместимость, - предположил я.
- Причём здесь это? Среди своих было ещё хуже:
я никуда не вписывалась, меня нигде не принимали.
Я так и не стала птящщей, - её изменённые губы с трудом выдохнули последнее слово.
- И оттого изменили внешность.
- Вы против?
- Вовсе нет.
Стало быть, вас бросили, вам понадобились деньги, и вы нанялись к Десперандуму.
- Верно, - она достала из ящика лопатку, обработала её аэрозолем
и перевернула мясо.
- Больше никто не хотел со мной мной связываться.
- А Десперандум на многое смотрит сквозь пальцы.
- Да.
Он тоже чужак, и к тому же очень стар.
Мне так кажется.
Вот так так! Теперь ещё сложнее будет решить,
чего от него ожидать - когда подспудная жажда смерти заявляет о себе, человек становиться непредсказуем.
- Думаю, он всё же достойный человек, - улыбнулся я.
- Во всяком случае, он проявил незаурядный вкус, выбрав вас.
- Вы очень добры, - взяв со стойки тарелку, она потерла её грубым песком,
подержала над огнём, сняла посудину с конфорки и подцепила один из кусков длинной вилкой.
- Вы не возражаете, если я буду есть прямо тут?
- Нет.
А почему?
- Им не нравится, когда я ем вместе с ними.
- По-моему, напротив, вы - украшение стола.
- Мистер Джоннухаус...
- Далуза отложила вилку.
- Просто Джон.
- Джон, посмотрите сюда.
Она выпрямила правую руку: её тонкие пальцы покраснели и покрылись волдырями.
- Вы обожглись! - я потянулся к её ладони.
- Нет! Не трогайте меня! - она отпрянула, шурша крыльями.
Лёгкое дуновение шевельнуло мне волосы.
- Видите - когда вы пожали мне руку, ваша была влажной,
совсем немного, но там были ферменты, масла, микроорганизмы.
Это аллергия, Джон.
- Вам больно.
- Пустяки, через час пройдёт.
Но теперь-то вы понимаете, почему все...
Я ни к кому не могу притронуться, не могу никому позволить прикоснуться ко мне.
- Мне очень жаль, - помолчав, выговорил я.
Слова Далузы обрушивались на меня подобно волнам жара, всё набиравшего силу по мере её объяснений.
Она запахнулась в крылья, будто в плащ, и выпрямилась в полный рост:
- Я знаю, что часто прикосновения - лишь начало чего-то большего.
Это убьёт меня.
Моё странное состояние усиливалось, по спине побежали мурашки.
Сперва я не испытывал особого влечения к этой женщине, но при мысли о её недоступности внезапно загорелся желанием.
- Понимаю, - сказал я.
- Я должна была показать тебе, Джон.
Но, надеюсь, мы станем друзьями.
- Не вижу препятствий, - состорожничал я.
Она улыбнулась.
Потом подцепила кончиками накрашенных ногтей кусочек с тарелки и принялась деликатно есть.