Сетевая Словесность:
Архивы конкурса Арт-Тенета 1997

Speaking in Tongues
Лавка Языков

ПОЧТАМТ

Роман Чарлза Буковски

Перевел М.Немцов

A Publishing In Tongues Publication

1996

POST OFFICE

A Novel by Charles Bukowski

Несколько этих глав появлялись в виде рассказов в журналах Knight, Adam и Nola Express.

Сие представлено как художественное произведение

и никому не посвящается.

Почтамт Соединенных Штатов

Лос-Анжелес, Калифорния

Отдел Почтмейстера 1 января 1970 г.

Меморандум 742

К О Д Е К С П О В Е Д Е Н И Я

Настоящим внимание всех сотрудников обращается на Кодекс Поведения для почтовых служащих, изложенный в Части 742 Почтовой Инструкции, и Руководство для Работников, намеченное в Части 744 Почтовой Инструкции.

За много лет почтовые служащие установили прекрасную традицию верной службы Нации, не превзойденную иными группами. Каждый служащий должен испытывать чувство большой гордости за эту традицию преданной службы. Каждый из нас должен стремиться сделать свой вклад в продолжающееся движение Почтовой Службы к будущему прогрессу в интересах общества достойным.

Весь почтовый персонал обязан действовать с непреклонной прямотой и полной преданностью интересам общества. Мы надеемся, что почтовый персонал будет соблюдать высочайшие нравственные принципы и поддерживать законы Соединенных Штатов, а также правила и политику Почтового Департамента. Требуется не только высоконравственное поведение, но официальные лица и наемные работники должны тщательно избегать действий, которые могут быть истолкованы как препятствующие исполнению обязанностей почтового служащего. Данные обязанности должны выполняться сознательно и эффективно. Почтовая Служба обладает уникальной привилегией ежедневного общения с большинством граждан Нации и является во многих случаях средством их наиболее непосредственного общения с Федеральным Правительством. Таким образом, каждому почтовому работнику представляется особая возможность и ответственность действовать с честью и достоинством, заслуживающими общественного доверия, что отражает ценность и заслуги Почтовой Службы и всего Федерального Правительства.

От всех служащих требуется изучить Часть 742 Почтовой Инструкции «Основные Нормы Нравственного Поведения, Личное Поведение Служащих, Ограничения Политической Деятельности и т.д.».

__________________________

Подпись Ответственного Лица

О Д И Н

Все началось как ошибка.

Стояло Рождество, и от алкаша, жившего на горке, который проделывал это каждый год, я узнал, что они берут чуть ли не всех подряд, поэтому и пошел. И не успел глазом моргнуть, как понял: у меня на горбу кожаный мешок, и я тащу его в свое удовольствие. Вот так работенка, подумал я. Семечки! Дают всего квартал или два, и если удается их закончить, штатный почтальон даст разнести еще один, или, может, вернешься, и в сортировке дадут еще -- никакой спешки, распихиваешь себе поздравительные открытки по ящикам.

Наверное, на второй день рождественской шары за мной разносить письма увязалась эта здоровая тетка. Здоровая в том смысле, что у нее была здоровая задница, здоровые сиськи, и вся она в нужных местах была большой. Она казалась слегка чокнутой, но я оторваться не мог от ее тела, и мне было наплевать.

Она трещала, не закрывая рта. Потом все прояснилось. Муж ее служил офицером на острове где-то очень далеко, а ей одиноко стало, знаете ли, живет она в этом домике на задворках совершенно одна.

-- В каком домике? -- спросил я.

Она написала адрес на клочке бумаги.

-- Мне тоже одиноко, -- сказал я. -- Зайду вечером и поговорим.

Я жил тогда с одной, но моей бабы половину времени не было дома, шлялась где-то, и я был одинок без базара. Я тосковал по вот такой здоровой заднице, что стояла рядом.

-- Ладно, -- сказала она, -- до вечера.

Хороша-то она хороша была, тетка что надо, но, как и со всеми тетками, после третьей или четвертой ночи я начал терять интерес и больше не возвращался.

Но мне не давала покоя мысль: Боже, у почтальонов других дел нет -- только письма разносить, да в койки прыгать. Это работа для меня, о да да да.

Поэтому я пошел на экзамен, сдал его, пошел на медкомиссию, прошел ее, и вот я -- подменный доставщик. Начиналось легко. Меня отправили на участок в Западный Эйвон, и все было совсем как на Рождество, только без траха. Каждый день я ждал, что меня трахнут, но меня не трахали. Суперинтендант же был нормальный, и каждый день я гулял, обходя квартал то здесь, то там. У меня даже формы не было, одна кепка. Я носил обычную одежду. Так как мы с моей Бетти киряли, на одежду едва ли оставалось.

Затем меня перевели на Окфордский Участок.

Сортировкой заправлял бычина по фамилии Джонстон. Там всем нужно было лечиться, и я понял, почему. Джонстон любил носить темно-красные рубашки -- они означали опасность и кровь. Сменщиков было семеро: Том Мото, Ник Пеллигрини, Герман Стрэтфорд, Рози Андерсон, Бобби Хансен, Гарольд Уайли и я, Генри Чинаски. Начало -- в пять утра, и я там был единственным кирялой. Я всегда квасил допоздна, а в 5 утра мы уже сидели, дожидаясь, чтобы зачли время, что кто-нибудь из штатных заболеет. Штатные обычно бюллетенили, когда шел дождь или стояла жара, или сразу после праздника, когда почты в два раза больше. 40 или 50 разных маршрутов, может, больше, каждый сложнее другого, ни один не запомнишь, надо было забирать почту и к 8 утра быть как штык к развозке, а Джонстон не принимал никаких извинений. Сменщики развозили свои журналы по перекресткам, оставались без обеда и подыхали прямо на улицах. Джонстон давал нам паковать ящики по маршрутам на 30 минут позже -- крутился на своем кресле в красной рубашке: «Чинаски, берешь маршрут 539!» Начинали мы на полчаса позже, но все равно должны были развезти, доставить почту, да еще и вернуться вовремя. И раз или два в неделю, уже отпидарашенные и выебанные, мы должны были выходить в ночную сортировку, а расписание, пришпиленное к доске, было хреновым дальше некуда: грузовик так быстро просто не ездил. В первом завозе приходилось пропускать четыре-пять ящиков, а к следующему их уже заваливали почтой, и ты вонял и бегал, потея и запихивая их в мешки. Нормально меня трахнули. Джонстон за этим проследил.

Сами сменщики делали Джонстона возможным, поскольку повиновались его невозможным приказам. Я не понимал, как подобному монстру позволено занимать такую должность. Штатным было до лампочки, профсоюзный деятель никуда не годился, поэтому я накропал тридцатистраничный рапорт в один из выходных, отправил копию Джонстону, а вторую взял с собой в Федеральное Здание. Клерк велел мне обождать. Я ждал, ждал, ждал. Я ждал час и тридцать минут, затем меня ввели, и я увидел маленького седого человечка с глазами, как сигаретный пепел. Он даже не попросил меня присесть. Он заорал, как только я переступил порог:

-- Умничаешь, значит, сукин сын, так?

-- Вы б не выражались, сэр!

-- Вот умник выискался, такие сукины дети словарей нахватались и выгребаются!

Он замахал на меня моими бумагами. И завопил:

-- МИСТЕР ДЖОНСТОН -- ПРЕКРАСНЫЙ ЧЕЛОВЕК!

-- Не дурите. Он -- очевидный садист, -- ответил я.

-- Ты сколько работаешь на Почтамте?

-- Три недели.

-- МИСТЕР ДЖОНСТОН РАБОТАЕТ НА ПОЧТЕ УЖЕ 30 ЛЕТ!

-- А какое это имеет значение?

-- Я сказал: МИСТЕР ДЖОНСТОН -- ПРЕКРАСНЫЙ ЧЕЛОВЕК!

Бедняге, наверное, хотелось меня пришибить. Должно быть, они с Джонстоном спали вместе.

-- Хорошо, -- сказал я, -- Джонстон -- прекрасный человек. Выкиньте всю эту поеботину из головы.

Я ушел и взял себе еще один отгул. Без содержания, конечно.

Когда Джонстон увидел меня на следующее утро в 5, то крутнулся на кресле -- лицо и рубашка у него были одного цвета. Но ничего не сказал. По барабану. До 2 часов ночи я кирял и трахался с Бетти. Я откинулся на стену и закрыл глаза.

В 7 Джонстон развернулся в кресле снова. Остальных сменщиков уже отправили на работу или послали на другие участки, где нужна была помощь.

-- Это все, Чинаски. Для тебя сегодня ничего нет.

Он наблюдал за моим выражением. Черт, какая разница. Мне хотелось одного -- лечь в постель и задрушлять.

-- Ладно, Камешек, -- ответил я. Среди доставщиков он проходил под кличкой «Камень», но только я называл его так в лицо.

Я вышел, старая машина завелась, и вскоре я уже был в постели с Бетти.

-- О, Хэнк! Как мило!

-- Чертовски верно, крошка! -- Я подтянулся к ее теплому хвосту и уснул за 45 секунд.

Но на следующее утро произошло то же самое.

-- Это все, Чинаски. Сегодня для тебя ничего нет.

Так продолжалось неделю. Я сидел там каждое утро с 5 до 7, и мне не платили. Мое имя даже вычеркнули из ночной сортировки.

Потом Бобби Хансен, один из сменщиков постарше -- по сроку службы -- сказал мне:

-- Он как-то раз мне так тоже сделал. Старался, чтоб я с голоду подох.

-- Да плевать. Не собираюсь жопу ему целовать. Или уволюсь, или с голоду подохну, все равно.

-- Не обязательно. Докладывайся каждый вечер на Участке Прелл. Скажи в сортировке, что здесь у тебя нет работы и что ты можешь сидеть сменщиком особой доставки.

-- А так можно? Не запрещают?

-- Я раз в две недели зарплату получал.

-- Спасибо, Бобби.

Забыл, когда начинал. В шесть или 7 вечера. Где-то около.

Я садился с кучкой писем, брал карту улиц, прикидывал пробежку -- и только. Легко и просто. Все водители тратили гораздо больше времени, чем необходимо, на то, чтобы продумать свои маршруты, и я тоже не высовывался. Уходил, когда уходили остальные, и возвращался вместе со всеми.

Затем делал еще один маршрут. Оставалось время посидеть в кофейне, почитать газеты, почувствовать себя пристойно. Даже пообедать успевал. Когда нужен был отгул, я его брал. На одном из маршрутов была такая крупная деваха, получавшая заказные письма каждый вечер. Она шила сексапильные платья, ночнушки и сама же носила их. Ты взбегал по ее крутым ступенькам около 11 вечера, давил на звонок и вручал ей заказное. Она тихонько ахала, что-то вроде: «ОООООООООООООООхххххххххХХХХ!» -- а сама стояла близко, очень близко, и не отпускала тебя, пока не прочтет письмо, а затем говорила: «ОООООооох, спокойной ночи, спасибо ВАМ!»

-- Да, мэм, -- отвечал ты, отваливая трусцой, с членом, набухшим, как у быка.

Но это неминуемо должно было кончиться. Конец пришел по почте примерно через полторы недели свободы.

«Дорогой мистер Чинаски,

Вам надлежит явиться на Окфордский Участок незамедлительно. Отказ

повлечет за собой возможные меры дисциплинарного порядка или

увольнение.

А.Э.Джонстон, Суперинтендант, Окфордский Участок.»

Я снова был на кресте.

-- Чинаски! Берешь маршрут 539!

Самый херовый на участке. Многоквартирные дома с ящиками, где имена соскоблили, или же их никогда не было вообще, под крошечными лампочками в темных вестибюлях. На лестницах стояли старухи, они встречались тебе по всей улице, задавая один и тот же вопрос, как один человек с одним голосом:

-- Почтальон, у вас для меня почта есть?

И хотелось орать:

-- Бабка, откуда, к чертовой матери, я знаю, кто ты такая, кто я такой и кто вообще тут все?

Пот капает, бодун, график невозможный, да еще Джонстон сидит там в своей красной рубашке и знает про это все, наслаждается, делает вид, что идет на это, чтобы снизить себестоимость. На самом деле, все знали, зачем он так поступает. Ох, какой же он прекрасный человек!

Люди. Люди. И собаки.

Давайте, я расскажу вам о собаках. Стоял один из тех 100-градусных дней, а я бежал, потея, больной, похмельный, в полубреду. Остановился у небольшого жилого дома, где почтовый ящик внизу, прямо на мостовой. Отщелкнул его своим ключом. Ни звука. Вдруг чувствую -- кто-то тычется мне сзади в промежность. И шевелится там. Оборачиваюсь -- немецкая овчарка, взрослая, и нос свой мне в очко чуть не наполовину засунула. Щелкнет челюстями разок и все яйца выдерет. Я решил, что эти люди не получат сегодня свою почту -- может, вообще никогда никакой почты не получат. В натуре, парень, она там своим носом работала. НЮФ! НЮФ! НЮФ!

Я положил почту обратно в кожаную сумку, а затем очень медленно -- очень -- сделал полшага вперед. Нос за мной. Еще полшажка -- другой ногой. Нос не отстает. Затем я делаю медленный, очень медленный полный шаг. За ним еще один. Не шевелюсь. Нос отклеился. Она стоит и на меня смотрит. Может, ей никогда не приходилось ничего подобного нюхать, и она не поняла, что нужно делать.

Я тихонько ушел.

Была и еще одна немецкая овчарка. Стояло жаркое лето, и она ВЫНЕСЛАСЬ со двора и ПРЫГНУЛА в воздух. Зубы ее щелкнули, едва не прокусив мне кадык.

-- О БОЖЕ! -- заверещал я, -- ОХ ГОСПОДИ БОЖЕ МОЙ! УБИВАЮТ! УБИВАЮТ! ПОМОГИТЕ! УБИВАЮТ!

Тварь развернулась и прыгнула снова. Я хорошенько впаял ей по морде мешком для почты прямо в воздухе, письма и журналы разлетелись. Тварь готовилась к прыжку еще раз, когда вышли двое парней, хозяева, и оттащили ее. Пока она смотрела на меня и рычала, я нагнулся и собрал письма и журналы, которые следовало вновь разложить по порядку на крылечке соседнего дома.

-- Вы, суки, ополоумели, -- сказал я парням. -- Это убийца, а не собака. Или избавьтесь от нее, или на улицу не пускайте!

Я бы полез бить им морду, но между ними рычала и кидалась на меня эта собака. Я отошел к соседнему крыльцу и переложил почту, ползая на четвереньках.

Как обычно, времени на обед не осталось, но я все равно на 40 минут опоздал в сортировку.

Булыжник посмотрел на часы.

-- Ты на 40 минут опоздал.

-- А ты вообще не приходил, -- ответил ему я.

-- Так и запишем.

-- Пиши-пиши, Камешек.

У него в машинку уже был заправлен соответствующий бланк, и он приступил. Я сидел, сортируя почту по ящикам и откладывая возвраты, а он подощел ко мне и швырнул бланк мне под нос. Я уже устал читать его докладные и по своему походу в город знал, что любой протест бесполезен. Не глядя, я кинул ее в мусорную корзину.

На каждом маршруте были свои ловушки, и только штатные доставщики о них знали. Каждый день возникало что-то дьявольски новое, и ты всегда был готов к изнасилованию, убийству, собакам или какого-либо рода безумию. Штатные своих маленьких секретов не выдавали. Это было их единственным преимуществом -- если не считать того, что свои маршруты они знали наизусть. Сплошной банзай для новичка, особенно такого, кто киряет допоздна, ложится в 2, встает в полпятого, ночь напролет трахается и орет песни, -- и ему все сходит с рук, ну, почти...

Как-то днем я был на улице, маршрут двигался неплохо, хоть и новый, и я подумал: Господи Боже, может быть, впервые за два года я смогу пообедать.

Меня мучил ужасный бодун, но все равно все шло хорошо, пока я не добрался до этой горсти почты, адресованной церкви. В адресе не было номера улицы -- только название церкви и бульвара, на который она выходила. Я поднялся, похмельный, по ступенькам. Яшика отыскать не удалось, а людей внутри не было. Какие-то свечи горят. Стоят миски, пальцы макать. Пустая кафедра на меня лыбится вместе со статуями: бледно-красными, голубыми, желтыми, -- фрамуги закрыты, вонюче жаркое утро.

Ох, Иисусе, подумал я.

И вышел.

Я зашел за угол церкви и нашел лестницу в подвал. Дверь открыта, я вошел. Знаете, что я увидел? Ряд унитазов. И душевые кабинки. Но там было темно. Ни одна лампочка не горела. Как, черт побери, они хотят, чтобы человек в темноте почтовый ящик нашел? Тут я увидел выключатель. Дернул за эту штуку, и весь свет в церкви зажегся, и внутри, и снаружи. Захожу в следующую комнату, а там облачения на столе разложены. И стоит бутылка вина.

Да ради Бога, подумал я, кого, к дьяволу, еще, кроме меня, могут застукать в таком положении?

Я взял бутылку, хорошенько приложился, оставил письма на рясах и вернулся к унитазам с душами. Выключил свет, посрал в темноте и выкурил сигарету. Подумал было принять душ, но мысленно увидел заголовки: ГОЛОГО ПОЧТАЛЬОНА ЗАСТАЮТ ПЬЮЩИМ КРОВЬ ХРИСТА ПОД ДУШЕМ РИМСКО-КАТОЛИЧЕСКОЙ ЦЕРКВИ.

Поэтому, в конце концов, на обед времени мне не хватило, и когда я вернулся, Джонстон написал докладную, что я на 23 минуты выбился из графика.

Позже выяснилось, что почту для церкви доставляют в приходской дом за углом. Но теперь, разумеется, я знаю, где срать и подмываться, когда приспичит.

Начался сезон дождей. Большая часть моих денег уходила на пойло, поэтому в башмаках подметки продырявились, а плащ был старым и рваным. Под любым мало-мальским ливнем меня изрядно мочило -- я имею в виду мочило до костей: аж трусы с чулками разбухали. Штатные доставщики начинали бюллетенить -- они бюллетенили на участках по всему городу, поэтому работы было полно каждый день и на Окфордском Участке, и везде. Даже сменщики сказывались больными. Я бюллетень не брал, поскольку слишком уставал, чтобы соображать, как надо. Именно в то утро меня отправили на Участок Уэнтли. В самом разгаре был один из таких пятидневных ливней, когда вода хлещет одной непрерывной стеной, и весь город задирает лапки, вс задирает лапки кверху, канализация не успевает глотать воду так быстро, и та захлестывает тротуары, а в некоторых районах -- газоны и даже дома.

Меня послали на Участок Уэнтли.

-- Там сказали, что им нужен хороший человек, -- крикнул мне вслед Булыжник, когда я выходил под покров воды.

Дверь закрылась. Если мой драндулет заведется -- а он завелся -- поеду в Уэнтли. Но это не важно: если машина не заводилась, тебя кидали в автобус. Ноги у меня уже промокли.

Суп в Уэнтли поставил меня перед ящиком. В нем почты и так было под завязку, а я стал пихать в него еще больше вместе с другим подменным. Такого ящика я никогда в жизни не видел! Чья-то гнилая шутка. Я насчитал в нем 12 связок. На полгорода должно хватить. Мне только предстояло узнать, что весь маршрут идет по крутым холмам. Кто его придумал, совсем, наверное, бу дался.

Мы подняли и выволокли его, и только я собрался уходить, как суп подошел и сказал:

-- Я тут не смогу дать тебе никого в помощь.

-- Все нормально, -- ответил я.

Хрен там, нормально. Только гораздо позже я узнал, что он -- первый кореш Джонстона.

Маршрут начинался от участка. Первый из 12 отрезков. Я вышел под стену воды и покандюхал вниз по склону. То был нищий район города -- маленькие домишки и дворики с почтовыми ящиками, где полно пауков, висящими на одном гвозде, а за окошками старухи крутят самокрутки, жуют табак, мычат что-то своим канарейкам и смотрят на тебя, придурка, заблудившегося под дождем.

Когда трусы намокают, то сползают вниз, вниз, вниз они сползают, облепляют ягодицы, а мокрую резинку этой дряни поддерживает только промежность штанов. Дождь размыл чернила на некоторых письмах; сигарета гореть не хотела. Нужно постоянно лазить в мешок за журналами. Первый отрезок, а я уже устал. Ботинки мне облепило грязью, по весу они стали как сапоги. То и дело я натыкался на что-нибудь скользкое и чуть не падал.

Открылась дверь, и старушка задала мне вопрос, слышанный уже сотню раз:

-- А где мой обычный почтальон сегодня?

-- Леди, ПРОШУ ВАС, откуда я знаю? Откуда, к чертовой матери, мне знать? Я -- здесь, а он -- где-то в другом месте!

-- О-о, так вы и впрямь хулиган какой-то!

-- Хулиган?

-- Да.

Я рассмеялся и вложил толстое промокшее письмо ей в руку, потом перешел к следующей двери. Может, на горке будет получше, подумал я.

Еще одна старая кошка -- хочет казаться милой, спрашивает:

-- А вам не хотелось бы зайти и выпить чашечку чаю, подсушиться немножко?

-- Леди, неужели вы не понимаете, у нас времени нет даже трусы подтянуть?

-- Трусы подтянуть?

-- ДА, ТРУСЫ ПОДТЯНУТЬ! -- заорал на нее я и ушел под стену дождя.

Закончил я первый отрезок. Он занял у меня около часа. Еще одиннадцать таких -- значит, одиннадцать часов. Невозможно, подумал я. Должно быть, они повесили на меня самый поганый маршрут.

На горке оказалось хуже, поскольку туда приходилось тянуть еще и собственную тушу.

Полдень пришел и ушел. Без обеда. Четвертый или пятый отрезок. Даже в сухой день маршрут был бы невозможен. А теперь -- невозможен настолько, что нельзя было даже думать о нем.

Наконец, я вымок так, что подумал: тону. Отыскал крыльцо с козырьком, где капало не очень сильно, встал и умудрился зажечь сигарету. Я сделал примерно три спокойные затяжки, когда услышал за спиной голосок еще одной старушенции:

-- Почтальон! Почтальон!

-- Да, мэм? -- спросил я.

-- У ВАС ПОЧТА МОКНЕТ!

Я опустил глаза к мешку и точно -- кожаный клапан остался открытым. Капля или две попали туда через дыру в козырьке.

Я ушел. Вс, пиздец, подумал я: только идиот станет терпеть то, что приходится терпеть мне. Сейчас найду телефон и скажу им, чтоб приезжали, забирали почту -- и в жопу их работу. Джонстон победил.

В тот момент, когда я решил все бросить, мне полегчало. В дожде я разглядел здание у подножия холма: похоже, в нем может оказаться телефон. Я стоял на склоне. Спустившись, увидел, что это маленькое кафе. Работал обогреватель. Ладно, блин, подумал я, хоть обсушусь. Снял дождевик и кепку, швырнул мешок с почтой на пол и заказал чашку кофе.

Кофе был очень черным. Выпаренный из спитой гущи. Хуже кофе я никогда не пробовал, но он был горячим. Я выпил три чашки и просидел там час, пока полностью не высох. Затем выглянул наружу: дождь кончился! Я вышел, поднялся на горку и стал разносить почту снова. Не торопясь, закончил маршрут. На 12-м отрезке я уже шел по темноте. К тому времени, как я вернулся в участок, стояла ночь.

Служебный вход был заперт.

Я забарабанил в жестяную дверь.

Появился маленький ночной дежурный и открыл.

-- Где ты шлялся так долго, черт побери? -- заорал он на меня.

Я подошел к ящику и сбросил мокрый мешок, полный возвратов, отказов и почты до востребования. Затем снял ключ и жахнул им по ящику. За ключ при выдаче и сдаче надо было расписываться. Я беспокоиться не стал. Он стоял и смотрел на меня.

Я тоже на него взглянул.

-- Паря, если ты мне скажешь еще хоть одно слово, если даже чихнешь, помоги мне, Господи, я тебя убью!

Паря не издал ни звука. Я отметился и ушел.

На следующее утро я все ждал, чтобы Джонстон повернулся ко мне и что-нибудь сказал. Он вел себя как ни в чем ни бывало. Дождь закончился, и штатные больше не болели. Булыжник отправил троих подменных домой без оплаты, меня -- в том числе. Я чуть не полюбил его за это.

Я пришел домой и пристроился к теплой заднице Бетти.

Но потом дождь пошел снова. Булыжник послал меня на так называемую Воскресную Выемку, и если вы думаете, что это как-то связано с церковью, то не стоит. Берешь грузовик в Западном Гараже и планшет. На планшете написано, какие улицы, во сколько там нужно быть и как проехать к следующему ящику для выемки. Вроде «14:32, угол Бичер и Авалона, Л3 П2 (что означает три квартала налево и два направо) 14:35», и не врубаешься, как можно вынуть почту из одного ящика, проехать пять кварталов за три минуты и закончить вычищать следующий. Иногда все три минуты занимала выемка всей воскресной почты только из одного ящика. К тому же, планшеты были неточны. Иногда переулок они считали улицей, а иногда улицу -- тупиком. Понятия не имеешь, где ты.

Накрапывал один из таких затяжных дождей -- не лило, но и не прекращалось. Местность, по которой я ехал, была новой, но, по крайней мере, света, чтобы читать планшет, хватало. Однако по мере того, как темнело, труднее становилось и читать (при свете приборной доски), и замечать ящики. Мало того, на улицах прибывала вода, и несколько раз я ступал в лужу по самые лодыжки.

Потом приборная доска погасла. Планшет не прочтешь. Где я -- без понятия. Без планшета -- как в пустыне заблудился. Но удача от меня еще не отвернулась -- пока. У меня с собой было два коробка спичек, и прежде, чем отправляться к новому ящику, я чиркал спичкой, запоминал указания и ехал дальше. В кои-то веки я перехитрил Напасти, этого Джонстона в небесах, который наблюдал за мной сверху вниз.

Тут я свернул за угол, выскочил разгрузить ящик, а когда вернулся, планшета НЕ БЫЛО!

Джонстон на Небеси, Смилуйся! Потерялся в темноте под дождем. Я что -- на самом деле какой-то идиот? Сам на себя навлекаю неприятности? Вполне. Возможно, я ненормальный, и мне повезло, что я вообще еще жив.

Планшет был привязан к приборной доске. Я прикинул, что он мог выскользнуть из кабины при последнем резком повороте. Я вылез из грузовика, закатав штаны, и побрел по колено в воде. Было темно. Никогда эту проклятую дрянь мне не найти! Я шел, чиркая спичками, -- но ничего, ничего. Его смыло. Когда я дошел до угла, мне хватило здравого смысла заметить, куда течет поток, и я пошел по течению. Потом заметил, как что-то плывет, зажег спичку -- ВОТ он! Планшет. Невероятно! Я чуть не расцеловал эту дуру. Добрел до грузовика, влез, откатал штанины и по-настоящему присобачил планшет к доске. Разумеется, из графика я уже давно выбился, но, по крайней мере, отыскал этот хренов планшет. Я не потерялся на задворках Нигде. Не придется звонить в двери и спрашивать у кого-то, как проехать к почтовому гаражу.

У меня в ушах уже рычал голос какого-нибудь ебилы из теплой гостиной:

-- Так-так. Вы же почтовый служащий, не правда ли? Вы что, не знаете, как вернуться в свой собственный гараж?

И вот поехал я дальше, чиркая спичками, выскакивая в водовороты и опорожняя почтовые ящики. Я устал, промок и был с бодуна, но это мое обычное состояние, поэтому я брел вброд сквозь усталость, как сквозь потоки воды. Не переставая, я думал о горячей ванне, о прекрасных ногах Бетти и -- чтоб поддержать дух -- представлял себя в кресле-качалке, со стаканом в руке, ко мне подходит собачка, и я треплю ее по голове.

Но до этого было еще долго. Остановкам на планшете конца, казалось, не предвиделось, а когда я дошел до низу, там было сказано: «Переверните» -- я перевернул планшет, и, естественно, на обороте был еще один список остановок.

С последней спичкой я сделал последнюю остановку, сдал почту на указанный участок -- ну и груз же это был -- и поехал назад в Западный Гараж. Он находился на западном конце города, а на западе местность была очень плоской, система стоков не справлялась с водой, и когда бы ни шел дождь, сколько бы он ни шел, у них начиналось то, что называется «потопом». Название точное.

Еду я, еду, а вода все прибывает и прибывает. Замечаю вокруг вставшие и брошенные машины. Херово. А мне хочется одного -- скорее в это кресло, стакан скотча в кулак, и смотреть, как зад Бетти колышется по комнате. Тут возле светофора вижу Тома Мото, еще одного джонстонского сменщика.

-- Ты куда? -- спрашивает Мото.

-- Кратчайшее расстояние между двумя точками, как меня учили, -- это прямая, -- отвечаю я.

-- Лучше не надо, -- говорит он. -- Я этот район знаю. Там уже океан просто.

-- Ерунда, -- говорю, -- тут кишки нужны, больше ничего. Спичка есть?

Подкурил я и бросил его под светофором.

Бетти, крошка, я еду!

Ага.

Вода поднималась все выше и выше, но почтовые грузовики делают с повышенной проходимостью. Я срезал угол по жилому кварталу, на полной скорости, вода вокруг меня так и летела. Лило как из ведра. Вокруг -- ни машины. Я был единственным движущимся объектом.

Бетти-крошка. Йе.

Какой-то парень, стоявший на крыльце, заржал и заорал мне:

-- ПОЧТА ДОЛЖНА ПРИЙТИ!

Я обматерил его и показал средний палец.

Тут я заметил, что вода уже заливает дно кабины и закручивается вокруг моих ботинок, но гнал дальше. Осталось три квартала!

Грузовик остановился.

Ох. Ох. Говно.

Я сидел и пытался его раскочегарить. Один раз он завелся, потом снова сдох. Затем совсем перестал реагировать. Я сидел и смотрел на воду. Два фута, должно быть. И что я должен делать? Сидеть, пока спасателей не пришлют?

Что говорит Почтовая Инструкция? Где она вообще есть? Я не знал ни одного человека, который ее видел.

Вот хуйня.

Я запер грузовик, положил ключи зажигания в карман, шагнул в воду -- чуть не по пояс -- и побрел к Западному Гаражу. Дождь не переставал. Вдруг вода поднялась еще на три-четыре дюйма. Оказывается, я шел по газону и теперь провалился в кювет. Грузовик остался стоять на чьей-то парадной лужайке.

В какой-то миг я подумал, что вплавь быстрее, потом решил: нет, это будет выглядеть смешно. Я добрался до гаража и подошел к диспетчеру. Вот он я какой, мокрее уже не бывает, а он на меня уставился.

Я швырнул ему ключи от кабины и зажигания.

Затем на куске бумаги написал: Плаза Горный Вид, 3435.

-- Ваш грузовик -- по этому адресу. Поезжайте и забирайте.

-- Хотите сказать, вы его там бросили?

-- Хочу сказать, я его там бросил.

Я отошел, отметился, разделся до трусов и встал перед обогревателем. Сверху повесил одежду. Потом поднял голову: на другом конце комнаты возле другого обогревателя стоял Том Мото -- тоже в одних трусах.

Мы оба заржали.

-- Преисподняя, правда? -- спросил он.

-- Невероятно.

-- Думаешь, Булыжник это все предусмотрел?

-- Черт, конечно! Он даже дождь вызвал!

-- Ты тоже застрял?

-- Ну да, -- ответил я.

-- И я.

-- Слушай, малыш, -- сказал я, -- моей машине 12 лет. У тебя -- новая. Я уверен, что моя застряла. Как насчет подтолкнуть, а?

-- Ладно.

Мы оделись и вышли наружу. Мото купил машину новой модели примерно три недели назад. Я ждал, пока его двигатель заведется. Ни звука. Ох ты ж, Господи, подумал я.

Дождем залило весь пол в кабине.

Мото вылез.

-- Без толку. Сдохла.

Я попробовал свою безо всякой надежды. Аккумулятор еще как-то шевелился, какая-то искра проскакивала, хоть и слабенько. Я подкачал бензина, дал еще раз. Завелась. Я дал ей пореветь. ПОБЕДА! Я ее хорошенько разогрел. Потом сдал назад и начал подталкивать новую машину Мото. Я толкал его милю. Хренотень даже не перднула. Я впихнул его в гараж, оставил там и, выбирая где повыше и посуше, добрался до беттиной задницы.

Любимым доставщиком у Булыжника был Мэттью Бэттлз. Бэттлз никогда не приходил на работу в мятой рубашке. Фактически, все, что он носил, было новеньким, выглядело новеньким. Ботинки, рубашка, брюки, кепка. Башмаки его сияли по-настоящему, вся одежда, казалось, ни разу не бывала в стирке. Как только рубашка или пара штанов хоть чуточку пачкались, он их выбрасывал.

Булыжник часто говорил нам, когда Мэттью проходил мимо:

-- Вот, это почтальон идет!

И он не шутил. Его глаза чуть ли не сияли любовью.

А Мэттью стоял у своего ящика, прямой и чистый, отдраенный и выспавшийся, башмаки победно блистали, и смахивал эти письма внутрь с радостью.

-- Ты -- настоящий почтальон, Мэттью!

-- Благодарю вас, мистер Джонстон!

Однажды утром в 5 я зашел и сел ждать за спиной у Булыжника. Под красной рубашкой он как-то обмяк.

Мото сидел рядом. Он-то мне и сказал:

-- Вчера забрали Мэттью.

-- Забрали?

-- Ага, за то, что из почты крал. Открывал письма для Храма Некалаи и вытаскивал деньги. Проработав на почте 15 лет.

-- А как узнали, как он попался?

-- Старухи. Старухи слали Некалае письма, полные денег, и не получали в ответ ни спасибочки, ничего. Некалая сказал на Почтамте, и Почтамт приставил к Мэттью шпика. Его застукали у кипятильника, вскрывал письма и выуживал деньги.

-- Без говна?

-- Без говна. Средь бела дня залетел.

Я откинулся на стенку.

Некалая построил такой большой храм и выкрасил стены в тошнотно зеленый цвет, наверное, чтоб бабки напоминал, и у него работал штат, человек 30-40, которые только распечатывали конверты, вытаскивали чеки и наличку, записывали сумму, отправителя, дату получения и так далее, и больше ничем не занимались. Другие рассылали по почте книги и брошюры, написанные Некалаей, а на стене висела его фотография, большая такая: Н., в жреческих хламидах и бороде, -- и живописный портрет Н., тоже очень большой, надзирал за конторой, высматривал.

Некалая утверждал, что как-то раз шел по пустыне и встретил Иисуса Христа, и Христос ему все рассказал. Они вместе посидели на камне, и И.Х. все ему выложил. А теперь он делится секретами с теми, кто может себе это позволить. К тому же, каждое воскресенье он проводил службу. Его помощники, они же -- паства, приходили на работу и уходили по звонку.

И представьте себе Мэттью Бэттлза, который пытается облапошить Некалаю, повстречавшего в пустыне Христа!

-- А Камешку кто-нибудь что-нибудь сказал? -- спросил я.

-- Ты что -- смеешься?

Мы просидели так час или два. На ящик Мэттью назначили сменщика. Другим подменным дали другие задания. Я остался сидеть один за спиной у Булыжника. Потом встал и подошел к его столу.

-- Мистер Джонстон?

-- Да, Чинаски?

-- А где сегодня Мэттью? Заболел?

Голова Булыжника поникла. Он смотрел на бумажку, которую держал в руке, и делал вид, что продолжает ее читать. Я вернулся на место и сел.

В 7 часов Булыжник обернулся:

-- Для тебя сегодня ничего нет, Чинаски.

Я встал и пошел к дверям. Остановился на пороге.

-- Доброго вам утра, мистер Джонстон. И приятного дня.

Он не ответил. Я дошел до винной лавки и купил себе полпинты Большого Папы на завтрак.

Голоса у людей были одинаковы: куда бы ни носил почту, слышал одно и то же снова и снова.

-- Опоздали, правда?

-- А где постоянный почтальон?

-- Привет, Дядя Сэм!

-- Почтальон! Почтальон! Это не нам!

На улицах было полно безумных и тупых людей. Большинство жило в красивых домах и, казалось, на работу не ходило -- непонятно, как им это удавалось. Был один парень, который не давал опускать почту в ящик. Он стоял в проезде и наблюдал, как ты подходишь, за два или три квартала -- просто стоял и протягивал руку.

Я спрашивал у других, кто разносил почту по этому маршруту:

-- А что с этим парнем, который стоит и руку протягивает?

-- С каким парнем, который стоит и руку протягивает?

У них у всех тоже был тот самый голос.

Однажды, когда мне достался этот маршрут, человек-который-стоит-и-протягивает-руку был в полуквартале от своего дома. Он разговаривал с соседом, оглянулся, когда мне оставалось пройти еще квартал, и понял, что еще успеет дойти до дома и встретить меня. Едва он повернулся ко мне спиной, я побежал. Наверное, так быстро я почту никогда не доставлял: в едином порыве, весь движение, не останавливаясь, без передышки, я был готов его убить. Письмо уже наполовину пролезло в щель его ящика, когда он обернулся и увидел меня.

-- О НЕТ НЕТ НЕТ! -- завопил он, -- НЕ КЛАДИТЕ ЕГО В ЯЩИК!

И рванул ко мне по улице. Все, что я видел, -- это сплошной мазок на месте ног. Должно быть, он сделал сто ярдов за 9.2.

Я вложил письмо ему в руку. Посмотрел, как он его распечатывает, идет по веранде, открывает дверь и уходит в дом. Что это означало, пусть мне расскажет кто-нибудь другой.

Снова я попал на новый маршрут. Булыжник всегда ставил меня на трудные, но время от времени, в связи с обстоятельствами вещей, он был вынужден давать мне маршруты менее убийственные. Номер 511 шебуршился довольно славно, и там я даже начал подумывать об обеде опять -- об обеде, который никогда не наступал.

Средний жилой район. Многоквартирных зданий нет. Просто один дом за другим, с ухоженными лужайками. Но это был новый маршрут, и я ходил и думал: где же тут ловушка? Даже погода стояла хорошая.

Ей-богу, думал я, у меня получится! Обед, назад -- по графику! Жизнь, наконец, стала сносной.

Эти люди даже собак не держали. Никто не стоял снаружи, дожидаясь писем. Я не слышал человеческого голоса часами. Может, я достиг своей почтовой зрелости, чем бы она ни была. Я шагал дальше, эффективный, почти преданный своему делу.

Помню, один из почтальонов постарше показал мне на сердце и сказал:

-- Чинаски, когда-нибудь и до тебя дойдет, прямо вот сюда проникнет!

-- Что, инфаркт?

-- Преданность службе. Вот увидишь. Еще будешь гордиться.

-- Чушь!

Но тот человек был искренен.

Я думал о нем, пока шел.

Тут мне попалось заказное письмо с квитанцией.

Я подошел и позвонил в дверь. Открылось маленькое окошечко. Лица не видно.

-- Заказное письмо!

-- Отойдите! -- произнес женский голос. -- Отойдите от двери, чтобы я лицо увидела.

Ну вот, пожалуйста, подумал я, еще одна ненормальная.

-- Послушайте, дамочка, зачем вам мое лицо? Я могу оставить квитанцию в ящике, придете и заберете свое письмо на почте. Документы не забудьте.

Я сунул квитанцию в ящик и начал спускаться с крыльца.

Дверь открылась, и она выскочила. На ней было одно из таких прозрачных неглиже и никакого лифчика. Одни темно-синие трусики. Непричесана, волосы торчат дыбом, как будто пытаются сбежать от нее. На физиономии, похоже, что-то вроде крема, в основном -- под глазами. Кожа на теле белая, словно никогда не видела солнца, нездоровый цвет лица. Рот раззявлен. На нем осталось немного помады; сложена же она была вся...

Я все это отметил, пока она ко мне неслась. Я как раз засовывал заказное письмо обратно в сумку.

Она заорала:

-- Отдайте мое письмо!

Я сказал:

-- Леди, вам придется...

Она выхватила у меня письмо и побежала к двери, открыла и заскочила внутрь.

Черт возьми! Возвращаться без заказного письма или без подписи нельзя! Там за все расписываться нужно!

-- ЭЙ!

Я погнался за ней и всунул ногу в щель как раз вовремя.

-- ЭЙ, ЧЕРТ БЫ ВАС ПОБРАЛ!

-- Уходите! Уходите! Вы злой человек!

-- Слушайте, дамочка! Попробуйте понять! Вам нужно за это письмо расписаться! Я не могу его вам просто так отдать! Вы грабите почту Соединенных Штатов!

-- Уходите, злой человек!

Я налег на дверь всем весом и ввалился в комнату. Внутри было темно. Все жалюзи опущены. Все жалюзи в доме были опущены.

-- ВЫ НЕ ИМЕЕТЕ ПРАВА ВХОДИТЬ КО МНЕ В ДОМ! ВОН!

-- А вы не имеете права грабить почту! Или отдавайте мне письмо, или распишитесь. Тогда я уйду.

-- Хорошо. Хорошо. Распишусь.

Я показал ей, где расписываться, и дал ручку. Я смотрел на ее груди и на нее остальную и думал: какая жалость, что она чокнутая, какая жалость, какая жалость.

Она вернула мне ручку и подпись -- сплошные каракули. Открыла письмо, начала читать, а я повернулся уходить.

Тут она оказалась в дверях, расставив руки. Письмо валялось на полу.

-- Злой злой злой человек! Вы пришли сюда изнасиловать меня!

-- Послушайте, леди, дайте пройти.

-- У ВАС ЗЛО НА ЛБУ НАПИСАНО!

-- Тоже мне, новость. А теперь пропустите!

Одной рукой я попытался ее оттолкнуть. Она вцепилась ногтями мне в щеку, хорошенько так. Я уронил сумку, кепка скатилась, и когда я промакивал кровь платком, она дотянулась и гребнула другую щеку.

-- АХ ТЫ ПИЗДА! ЧТО, НЕ ВСЕ ДОМА, К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ?

-- Вот видите? Видите? Вы злой!

Она прямо вся прижалась ко мне. Я схватил ее за жопу и впился в нее ртом. Эти груди ко мне прижимались, она вся ко мне приклеилась. Закинула назад голову, подальше от меня --

-- Насильник! Насильник! Злой насильник!

Я нагнулся, ртом захватил ей одну сиську, переключился на другую.

-- Насилуют! Насилуют! Меня насилуют!

Она была права. Я спустил ей трусы, расстегнул ширинку, вставил, довел ее так до кушетки. Мы оба на нее рухнули.

Она задрала ноги повыше.

-- НАСИЛУЮТ! -- вопила она.

Я ее кончил, застегнул молнию, подобрал сумку с почтой и вышел, оставив ее спокойно таращиться в потолок...

Обед я пропустил, но все равно в график не уложился.

-- Ты опоздал на 15 минут, -- сказал Булыжник.

Я ничего не ответил.

Булыжник взглянул на меня.

-- Боже всемогущий, что у тебя с лицом? -- спросил он.

-- А у тебя? -- спросил его я.

-- Ты о чем?

-- Не грузись.

Я опять был с похмелья, опять установилась жара -- всю неделю 100 градусов. Каждую ночь происходило пьянство, а с раннего утра и каждый день -- Булыжник и невозможность всего.

Некоторые парни носили африканские шлемы от солнца и темные очки, а я -- я был примерно одинаков, дождь ли, солнце: в драной одежде, а башмаки настолько древние, что гвозди постоянно впивались мне в подошвы. В ботинки я подкладывал кусочки картона. Но помогало это лишь временно -- скоро гвозди снова вгрызались мне в пятки.

Виски и пиво вытекали из меня, фонтанировали из подмышек, а я гнал себе дальше с этой тяжестью на спине, будто с крестом, вытаскивая журналы, доставляя тысячи писем, шатаясь, приваренный к щеке солнца.

Какая-то тетка на меня заорала:

-- ПОЧТАЛЬОН! ПОЧТАЛЬОН! ЭТО НЕ СЮДА!

Я оглянулся. Она стояла в квартале от меня вниз по склону, а я уже и так отставал от графика.

-- Послушайте, леди, положите это письмо на ящик сверху! Завтра заберем!

-- НЕТ! НЕТ! Я ХОЧУ, ЧТОБ ВЫ ЕГО ЗАБРАЛИ СЕЙЧАС!

Она размахивала этой сранью до самых небес.

-- Леди!

-- ЗАБЕРИТЕ! ЭТО НЕ НАМ!

О боже мой.

Я уронил мешок. Затем снял кепку и швырнул ее на траву. Она скатилась на проезжую часть. Я ее бросил и пошел к тетке. Полквартала.

Я подошел и выхватил эту дрянь у нее из рук, повернулся, пошел.

То была реклама! Почтовое отправление третьего класса. Что-то насчет распродажи одежды за полцены.

Я подобрал с дороги свою кепку, натянул на голову. Взгромоздил мешок на левую сторону хребта, зашагал снова. 100 градусов.

Проходил мимо одного дома, и за мной выскочила женщина.

-- Почтальон! Почтальон! У вас разве письма для меня нет?

-- Леди, если я не положил его вам в ящик, это значит, что почты для вас нет.

-- Но я же знаю, что у вас для меня письмо!

-- С чего вы взяли?

-- Потому что мне позвонила сестра и сказала, что напишет.

-- Леди, у меня нет для вас письма.

-- Я знаю, что есть! Я знаю, что есть! Я знаю, что оно там!

Она потянулась к пачке писем у меня в руке.

-- НЕ ТРОЖЬТЕ ПОЧТУ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ, ЛЕДИ! ДЛЯ ВАС СЕГОДНЯ НИЧЕГО НЕТ!

Я повернулся и пошел.

На крыльце стояла еще одна тетка.

-- Вы сегодня поздно.

-- Да, мэм.

-- А где постоянный почтальон?

-- Он умирает от рака.

-- Умирает от рака? Гарольд умирает от рака?

-- Правильно, -- сказал я.

Я вручил ей почту.

-- СЧЕТА! СЧЕТА! СЧЕТА! -- завопила она. -- И ЭТО ВСЕ, ЧТО ВЫ МНЕ МОЖЕТЕ ПРИНЕСТИ? ЭТИ СЧЕТА?

-- Да, мэм, это все, что я могу вам принести.

Я повернулся и ушел.

Я же не виноват, что они пользовались телефонами, и газом, и светом, и все свои вещи покупали в кредит. Однако, если я приносил им счета, они на меня орали -- как будто я просил их устанавливать себе телефон или присылать телик за 350 баксов без начального платежа.

Следующей остановкой было небольшое двухэтажное строение, довольно новое, с 10 или 12 квартирами. Почтовый ящик с замком стоял спереди, под козырьком крыльца. Наконец-то, хоть чуточку тени. Вставляю в замок ключ, открываю.

-- ПРИВЕТ, ДЯДЯ СЭМ! КАК ПОЖИВАЕШЬ СЕГОДНЯ?

Это было громко. Не ожидал я услышать голос этого мужика из-за спины. Он просто заорал на меня, а с бодуна я нервный. Я аж подскочил от неожиданности. Это уж слишком. Я вытащил ключ из замка и обернулся. Кроме сетчатой двери ничего не видно. Кто-то там стоял. Под кондиционером и невидимый.

-- Черт бы вас побрал! -- сказал я, -- не называйте меня Дядей Сэмом! Я вам не Дядя Сэм!

-- О, так ты один из этих умников, э? За пару центов я б вышел и тебе по заднице надавал!

Я поднял сумку и грохнул ею об пол. Журналы и письма разлетелись. Придется весь отрезок перекладывать. Я сорвал с головы кепку и шваркнул о цемент.

-- А НУ, ВЫХОДИ ОТТУДА СУКИН СЫН! ОХ, ГОСПОДИ ВСЕМОГУЩИЙ, ПРОШУ ТЕБЯ! ВЫХОДИ ОТТУДА! ВЫХОДИ, ВЫХОДИ ОТТУДА!

Я был готов его зарезать.

Никто не вышел. Ни звука. Я посмотрел на сетчатую дверь. Ничего. Как будто квартира пуста. На какой-то миг я подумал зайти. Потом повернулся, опустился на колени и стал собирать письма и журналы. Работа без сортировочного ящика. Через двадцать минут я все разложил. Засунул несколько писем в ящик, кинул журналы прямо на крыльцо, закрыл дверцу, повернулся и снова посмотрел на сетчатую дверь. По-прежнему ни звука.

Я заканчивал маршрут, ходил и думал: ну что ж, он позвонит и скажет Джонстону, что я ему угрожал. Когда вернусь, лучше подготовиться к худшему.

Я распахнул дверь: Булыжник сидел за столом, что-то читал.

Я стоял, глядя на него сверху вниз, ждал.

Булыжник глянул на меня, перевел взгляд на то, что читал.

Я продолжал стоять, дожидаясь.

Булыжник продолжал читать.

-- Ну, -- наконец, вымолвил я, -- что там с этим?

-- Что там с чем? -- Булыжник поднял голову.

-- СО ЗВОНКОМ? ГОВОРИ, ЧТО ТАМ СО ЗВОНКОМ! НЕ СИДИ ПРОСТО ТАК!

-- С каким звонком?

-- Тебе что, насчет меня не звонили?

-- Звонили? Что случилось? Ты что там делал? Что ты натворил?

-- Ничего.

Я пошел и сдал свое барахло.

Парень не позвонил. Никакая не милость с его стороны. Он, вероятно, подумал, что если позвонит, я вернусь.

По пути к ящику я прошел мимо Булыжника.

-- Что ты там натворил, Чинаски?

-- Ничего.

Мои действия настолько заморочили Булыжника, что он забыл мне сообщить, что я задержался на 30 минут, и не записал мне опоздание.

Как-то ранним утром я раскладывал почту рядом с Д.Г. Так его все и называли: Д.Г. На самом деле, его звали Джордж Грин. Но уже очень много лет его звали просто Д.Г., и некоторое время спустя он стал похож на Д.Г. Он работал почтальоном с двадцати лет, а сейчас ему было под семьдесят. Голоса у него уже не было. Он не разговаривал. Он кряхтел. Но даже когда он кряхтел, произносил он немного. Его и не любили, и не презирали. Он просто был. Все лицо его изрыли морщины: странные овраги и курганы непривлекательной плоти. Никакого света оно не излучало. Просто задубевший старикан, делающий свое дело: Д.Г. Глаза как пустые комочки глины, оброненные в глазницы. Самое лучшее, если о нем не думал и не смотрел на него.

Но Д.Г., при всем своем старшинстве, работал на одном из самых легких маршрутов, на самом краешке богатого района. Фактически, район можно было считать богатым. Дома хоть и старые, но большие, в основном -- в два этажа. Широкие газоны стригли и освежали садовники-японцы. Там жили какие-то кинозвезды. Знаменитый карикатурист. Автор бестселлеров. Два бывших губернатора. Никто никогда с тобой не заговаривал. Ты никогда никого не видел. Единственное, в самом начале маршрута, где стояли дома подешевле, тебя доставали дети. Я имею в виду, что Д.Г. был холостяком. И у него был такой свисток. В начале маршрута он становился, высокий и прямой, вытаскивал большой свисток и дул в него, а слюна летела во все стороны. Сообщал детям, что он пришел. Для детей он носил конфеты. И те выбегали, и он раздавал им конфеты, идя вдоль по улице. Старый добрый Д.Г.

Я узнал про конфеты в первый раз, когда получил его маршрут. Булыжнику не хотелось мне его давать, слишком легкий, но иногда ничего другого ему не оставалось. И вот я шел, а этот малец выскочил и спрашивает:

-- Эй, а где моя конфетка?

И я ответил:

-- Какая конфетка?

И малец сказал:

-- Моя конфетка! Я хочу свою конфетку!

-- Слушай, пацан, -- сказал я, -- ты, должно быть, сумасшедший. Тебя что, мама просто так на улицу отпускает?

Мальчик посмотрел на меня очень странно.

Но однажды Д.Г. попал в беду. Старый добрый Д.Г. Он встретил в своем квартале новую маленькую девочку. И дал ей конфетку. И сказал:

-- Ох, какая же ты хорошенькая девочка! Я бы хотел, чтобы у меня такая же была!

А ее мать сидела у окошка, все слышала и выскочила с воплями, обвиняя Д.Г. в приставании к малолетним. Она ничего про Д.Г. не знала, поэтому когда увидела, как он дал девочке конфетку и произнес это, решила, что это чересчур.

Старый добрый Д.Г. Обвиненный в приставании к малолетним.

Я зашел и услышал, как Булыжник говорит по телефону, пытаясь объяснить матери, что Д.Г. -- уважаемый человек. Д.Г. просто сидел перед ящиком ошеломленный.

Когда Булыжник закончил и повесил трубку, я сказал ему:

-- Не следовало отсасывать у этой бабы. У нее грязные мозги. У половины матерей в Америке, с их драгоценными пиздищами и драгоценными дочурками, у половины матерей в Америке -- грязные мозги. Велел бы ей засунуть себе в жопу. Д.Г. и пипиську свою уже поднять не сможет, сам же знаешь.

Булыжник покачал головой:

-- Нет, общественность -- это динамит! Она просто динамт!

Это все, что он мог сказать. Я уже видел Булыжника таким раньше -- когда он прогибался, и упрашивал, и объяснял каждому психу, который звонил по любому поводу...

Я раскладывал почту рядом с Д.Г. на маршруте 501, не очень плохом. Мешок я поднимал с трудом, но это было возможно и давало хоть какую-то надежду.

Хоть Д.Г. и знал, что его ящик стоит вверх тормашками, руки его шевелились все медленней. Он просто-напросто сложил слишком много писем в своей жизни -- и даже его омертвевшее к ощущениям тело, наконец, взбунтовалось. Несколько раз за утро я замечал, как он шатается. Он останавливался и покачивался, впадал в транс, встряхивался и впихивал в мешок еще несколько писем. Мне этот человек был не особенно симпатичен. Он прожил отнюдь не храбрую жизнь и оказался, более или менее, порядочным куском дерьма. Но всякий раз, когда он шатался, что-то во мне шевелилось. Будто верный конь, который больше не может идти. Или старая машина, что просто сдалась как-то утром.

Почта была тяжелой, и, пока я наблюдал за Д.Г., меня охватил смертный озноб. Впервые больше чем за 40 лет он может пропустить утреннюю развозку! Для человека, настолько гордившегося своей работой и профессией, как Д.Г., это могло стать трагедией. Я пропустил множество утренних развозок, и мне приходилось возить мешки к ящикам в собственной машине, но мое отношение было несколько иным.

Он снова покачнулся.

Боже всемогущий, подумал я, неужели кроме меня этого никто не замечает?

Я оглянулся: всем трын-трава. Все они время от времени признавались в любви к нему: «Д.Г. -- хороший парень». Но теперь «хороший парень» тонул, и никому никакого дела. Наконец, передо мной осталось меньше почты, чем перед Д.Г.

Может, смогу помочь ему хотя бы поднять журналы, подумал я. Но подошел клерк и накидал мне еще больше, и я снова почти сравнялся с Д.Г. Обоим придется круто. Я на мгновение запнулся, потом стиснул зубы, расставил ноги пошире, пригнулся, будто мне по мозгам только что дали, и шуранул внутрь массу писем.

За две минуты до готовности к отправке и Д.Г., и я разобрали все письма, разложили и упаковали журналы, проверили авиапочту. У нас обоих получится. Я волновался напрасно. Тут подошел Булыжник. Он нес две связки циркуляров. Одну он дал Д.Г., вторую -- мне.

-- Их надо включить, -- сказал он и отошел.

Булыжник знал, что мы не сможем включить эти циркуляры, вытащить мешки и встретить грузовик вовремя. Я устало обрезал шнурки на пачке и начал раскладывать. Д.Г. просто сидел и смотрел на свою связку.

Потом он опустил голову, положил ее на руки и тихо заплакал.

Я не верил своим глазам.

Я оглянулся.

Остальные почтальоны даже не смотрели на Д.Г. Они снимали свои письма, сортировали их, болтали и смеялись друг с другом.

-- Эй, -- окликнул я их пару раз, -- эй!

Но они даже не взглянули на Д.Г.

Я подошел к нему. Тронул его за руку:

-- Д.Г., -- сказал я, -- я могу тебе как-то помочь?

Он отскочил от своего ящика и побежал по лестнице наверх, в мужскую раздевалку. Я смотрел, как он убегает. Никто, казалось, не замечал. Я засунул еще несколько писем, затем побежал вверх по лестнице сам.

Он сидел, уронив голову на руки, за одним из столов. Только теперь он не плакал тихонько. Он всхлипывал и подвывал. Все его тело сотрясалось в конвульсиях. Он не останавливался.

Я сбежал вниз по ступенькам, мимо остальных почтальонов, к столу Булыжника.

-- Эй, эй, Камень! Господи Боже, Камень!

-- Что такое? -- спросил он.

-- Д.Г. поехал! А всем плевать! Он наверху плачет! Ему помочь надо!

-- Кто на его маршруте?

-- Какая, к черту разница? Говорю тебе, он заболел! Ему помощь нужна!

-- Надо поставить кого-то на его маршрут!

Булыжник поднялся из-за стола, обошел комнату, глядя на своих почтальонов, как будто где-то мог заваляться один лишний. Затем шмыгнул за свой стол.

-- Слушай, Камень, кто-то должен отвезти его домой. Скажи мне, где он живет, и я сам его отвезу -- во внерабочее время. Потом разнесу твой чертов маршрут.

Булыжник поднял голову:

-- Кто у тебя на ящике?

-- Ох, да к чертям этот ящик!

-- ИДИ К СВОЕМУ ЯЩИКУ!

Затем заговорил с другим начальником участка по телефону:

-- Алло, Эдди? Слушай, мне здесь человек нужен...

Не будет сегодня детям конфет. Я пошел на место. Остальные почтальоны разошлись. Я начал рассовывать циркуляры. На ящике Д.Г. лежала связка нерассортированных. Я снова отставал от графика. И без грузовика остался. Когда в тот день я вернулся поздно, Булыжник записал мне опоздание.

Я никогда больше не видел Д.Г. Никто не знал, что с ним случилось. И никто больше его не упоминал. «Хорошего парня». Преданного своему делу. Ножом по горлу за пачку циркуляров местого рынка -- с его гвоздем сезона: бесплатной коробкой фирменного стирального мыла и купоном на любую покупку свыше 3 долларов.

Через три года меня сделали «штатным». Это означало оплаченные праздники (подменным за праздники не платили) и 40-часовую неделю с двумя выходными. Булыжник также вынужден был поставить меня помогать на пяти разных маршрутах. Вот и все, что мне придется носить -- пять разных маршрутов. Со временем я неплохо их выучу, плюс короткие пути и ловушки на каждом. С каждым днем будет все легче и легче. Я смогу выработать в себе этот уютный внешний вид.

Почему-то чересчур счастлив я не был. Я не тот человек, кто намеренно ищет боли, работа по-прежнему тяжела, но старого блеска моих подменных дней ей как-то не хватало -- не-знать-что-к-чертовой-матери произойдет дальше.

Несколько штатных подошли и пожали мне руку.

-- Поздравляем, -- сказали они.

-- Ага, -- ответил я.

Поздравляем с чем? Я ничего не сделал. Теперь я стал членом клуба. Одним из парней. Я мог остаться в нем на много лет, в конечном итоге заработать собственный маршрут. Принимать подарки на Рождество от своих получателей. А если бы позвонил и сказался больным, они бы выговаривали какому-нибудь несчастному ублюдку-подменному: «А где сегодня наш постоянный? Вы опоздали. Наш постоянный никогда не опаздывает.»

И вот я тут. А потом вышел бюллетень, запрещавший держать форменные кепки или оборудование на доставочных ящиках. Большинство парней их туда складывало. Это ничему не мешало, и не нужно было бегать каждый раз в раздевалку. Теперь, после того, как три года я клал туда свою кепку, мне запретили это делать.

Ну, а я до сих пор приходил на работу с бодуна и совершенно не задумывался о таких вещах, как кепки. Поэтому моя там лежала и на следующий день после выхода приказа.

Подбежал Булыжник со своей докладной. Он сказал, что держать любое оборудование на доставочном ящике -- против правил и инструкций. Я положил докладную в карман и продолжал рассовывать письма. Булыжник повертелся в своем кресле, наблюдая за мной. Остальные почтальоны убрали кепки в шкафчики. Кроме меня и еще одного -- некоего Марти. А Булыжник подходит к Марти и говорит:

-- Так, Марти, ты читал приказ. Твоей кепки на ящике быть не должно.

-- О, простите, сэр. Привычка, знаете ли. Извините. -- Марти убрал кепку с ящика и побежал с нею наверх, в раздевалку.

На следующее утро я снова забыл. Булыжник снова подошел с докладной.

В ней говорилось, что хранить любое оборудование на доставочном ящике противоречит правилам и инструкциям.

Я положил докладную в карман и продолжал распихивать письма.

На следующее утро, как только я вошел, то сразу увидел, что Булыжник за мной наблюдает. Он очень тщательно относился к наблюдениям за мной. Он ждал, что я стану делать с кепкой. Я позволил ему немного подождать. Потом снял кепку с головы и положил на ящик.

Булыжник подбежал с докладной.

Я не стал ее читать. Я отшвырнул ее в мусорную корзину, оставил кепку на месте и продолжал сортировать письма.

Я слышал, как Булыжник колотит по машинке. В треске клавиш слышался гнев.

Интересно, как он научился печатать, подумал я.

Он опять подошел. Протянул мне вторую докладную.

Я посмотрел на него.

-- Мне не нужно ее читать. Я знаю, что там написано. Там написано, что я не прочел первую докладную

Я кинул вторую докладную в корзину.

Булыжник побежал назад к машинке.

Вручил мне третью докладную.

-- Слушай, -- сказал я, -- я знаю, о чем говорится в них всех. Первая была про то, что я держал кепку на ящике. Вторая -- про то, что я не прочел первую. Третья -- что не прочел ни первую, ни вторую.

Я посмотрел на него и уронил докладную в мусор, не прочитав.

-- Теперь я могу их выбрасывать так же быстро, как ты их печатаешь. Это может длиться часами, и вскоре один из нас начнет выглядеть смешно. Тебе решать.

Булыжник вернулся к своему креслу и сел. Больше он не печатал. Он просто смотрел на меня.

На следующий день я не пришел. Проспал до полудня. Звонить не стал. Потом пошел в Федеральное Здание. Рассказал им о своей цели. Меня поставили перед столом худенькой старушонки. Волосы у нее были седыми, а шейка -- очень тоненькой, и посередине неожиданно изгибалась. Шея толкала ее голову вперед, и она смотрела на меня поверх очков.

-- Да?

-- Я хочу уволиться.

-- Уволиться?

-- Да, подать в отставку.

-- И вы -- штатный доставщик?

-- Да, -- ответил я.

-- Ц, ц, ц, ц, ц, ц, ц, -- зацокала она сухоньким язычком.

Он дала мне соответствующие бумаги, и я сел их заполнять.

-- Сколько вы проработали на почте?

-- Три с половиной года.

-- Ц, ц, ц, ц, ц, ц, ц, ц, -- зацокала она, -- ц, ц, ц, ц.

Вот так вот. Я поехал домой к Бетти, и мы раскупорили бутылочку.

Я ведать не ведал, что через пару лет вернусь клерком и проклеркую, весь сгорбившись на табурете, почти 12 лет.

Д В А

Тем временем дела шли. У меня случилась длинная цепочка удач на скачках. Я начал там себя уверенно чувствовать. Каждый день нацеливался на определенную прибыль, где-то от пятнадцати до сорока баксов. Слишком многого не просил. Если не выигрывал рано, ставил еще чуть-чуть, столько, что если бы лошадь пришла, еще оставался запас прибыли. Я возвращался домой, день за днем, в выигрыше, показывая Бетти большой палец еще с улицы.

Затем Бетти нашла работу машинистки, а когда одна из баб находит работу, разницу замечаешь сразу же. Мы киряли каждую ночь напролет, и она уходила по утрам раньше меня, вся с перепоя. Теперь она поняла, что это такое. Я вставал около половины одиннадцатого, лениво выпивал чашечку кофе и съедал пару яиц, играл с собакой, заигрывал с молоденькой женой механика, жившего на задворках, подружился со стриптизершей, жившей впереди. К часу для я был на бегах, возвращался с выигрышем и выходил с собакой к автобусной остановке встречать Бетти с работы. Хорошая житуха.

Потом, однажды вечером Бетти, любовь моя, все и выложила после первого стакана:

-- Хэнк, это невыносимо!

-- Что невыносимо, крошка?

-- Ситуация.

-- Какая ситуация, крошка?

-- Я пашу, а ты валяешься. Все соседи думают, что я тебя содержу.

-- Черт, а когда я работал, а ты валялась?

-- Это по-другому. Ты -- мужик, а я -- женщина.

-- О, а я и не знал. Я думал, что вы, суки, всегда орете за свои равные права.

-- Я знаю, что происходит с этой пампушкой на задворках, разгуливает перед тобой, сиськи нараспашку...

-- У нее сиськи нараспашку?

-- Да, СИСЬКИ! Ее здоровенное белое вымя!

-- Хммм... Действительно большие.

-- Вот видишь! Заметил-таки!

-- Ну и какого черта?

-- У меня тут подруги есть. Они видят, что происходит!

-- Это не подруги. Это сплетницы поганые.

-- А та блядина спереди, что танцоркой выступает?

-- Она что -- блядина?

-- Да она на что угодно вскочит, лишь бы хуй торчал.

-- Ты сошла с ума.

-- Я просто не хочу, чтобы все эти люди считали, что я тебя содержу. Все соседи...

-- К черту соседей! Какая нам разница, что они думают? Мы же сами не думали раньше. А кроме этого, я плачу за квартиру. Я покупаю еду! Я выигрываю на скачках. Твои деньги -- это твои деньги. Раньше тебе так никогда не фартило.

-- Нет, Хэнк, все кончено. Я так больше не могу!

Я встал и подошел к ней.

-- Ладно, ну, хватит, крошка, ты просто сегодня немного расстроена.

Я попытался ее облапать. Она меня оттолкнула.

-- Ладно, черт возьми! -- сказал я.

Я вернулся к своему креслу, допил, налил еще.

-- Все кончено, -- сказала она, -- ни единой ночи с тобой больше не сплю.

-- Хорошо. Оставь себе свою пизду. Не такая уж она и замечательная.

-- Дом себе возьмешь или съедешь? -- спросила она.

-- Бери себе.

-- А собаку?

-- И собаку бери, -- ответил я.

-- Она будет по тебе скучать.

-- Я рад, что хоть кто-то будет по мне скучать.

Я встал, вышел к машине и снял первую же квартиру, где висела табличка. Переехал я в тот же вечер.

Я только что потерял трех баб и собаку.

Не успел я опомниться, как у меня на коленях сидела молоденькая девчонка из Техаса. Не буду вдаваться в подробности, как мы с ней познакомились. Короче, она возникла. Ей было 23, мне -- 36.

У нее были длинные светлые волосы и хорошее плотное мясо. Я еще не знал в то время, что денег у нее тоже было много. Она не пила -- пил я. Сначала мы много смеялись. И вместе ездили на скачки. Она была красоткой, и каждый раз, когда я возвращался на место, какой-нибудь обсос придвигался к ней поближе. Их там водились десятки. Они вс подползали и подползали. А Джойс просто сидела. Мне приходилось иметь с ними всеми дело двумя способами. Либо брать Джойс и отваливать, либо говорить парню:

-- Слушай, приятель, эта уже занята. Хиляй отсюда.

Но сражаться с волками и лошадьми одновременно -- это слишком. Я продолжал проигрывать. Профессионал ходит на бега один. Я это знал. Но думал, что, может быть, я -- исключение. И пришел к выводу, что вовсе я никакое не исключение. Деньги терять получалось так же быстро, как и у любого другого.

Затем Джойс потребовала, чтобы мы поженились.

Какого черта? подумал я, все равно я спекся.

Я отвез ее в Вегас жениться подешевле, затем сразу же привез обратно.

Продал машину за десять долларов и не успел очухаться, как мы оказались в техасском автобусе, а когда приземлились, в кармане у меня оставалось семьдесят пять центов. То был очень маленький городок, все население, я полагаю, под 2000. Экспертами этот городок был признан, как писали в одном большом журнале, последним городом в США, на который враги захотят сбросить атомную бомбу. Понятно, почему.

А все это время, сам того не ведая, я пробирался назад к почтамту. Мать его.

У Джойс в городе был маленький домик, где мы валялись, еблись и жрали. Кормила она меня до отвала, я от нее растолстел и ослаб одновременно. Ей все было мало. Джойс, жена моя, была нимфой.

Я ходил гулять по городку, в одиночестве, чтоб от нее сбежать, со следами зубов по всей груди, шее и плечам -- и кое-где еще, что беспокоило меня больше и было довольно болезненно. Она пожирала меня живьем.

Я хромал по городу, а они на меня лыбились, зная и про Джойс, и про ее сексуальные позывы, а также про то, что у ее отца и деда денег, земли, озер, охотничьих угодий было больше, чем у них всех вместе взятых. Они жалели и ненавидели меня одновременно.

Однажды утром прислали карлика поднять меня с постели, и он начал возить меня по округе, показывая то и это, мистер Такой-то-и-такой-то, отец Джойс, владеет вон тем, а мистер Такой-то-и-такой-то, дедушка Джойс, -- вот этим...

Мы ездили все утро. Кто-то пытался меня напугать. Мне было скучно. Я сидел на заднем сиденье, а карлик думал, что я -- пройдоха и вкрался в доверие к их миллионам. Он не знал, что я -- несчастный случай, бывший почтальон с семьюдесятью пятью центами в кармане.

Карлик, бедолага, болел чем-то нервным и ехал очень быстро, время от времени весь трясся и терял управление машиной. Ее шкивало с одного края дороги на другой, и один раз мы прошкрябали 100 ярдов по забору, прежде чем он снова взял себя в руки.

-- ЭЙ! ПОЛЕГЧЕ, КОЗЕЛ! -- заорал я с заднего сиденья.

Все, хана. Они пытались меня прикончить. Это очевидно. Карлик был женат на очень красивой девчонке. Когда она была подростком, у нее в пизде застряла пробка от бутылки кока-колы, и пришлось идти к врачу, чтобы ее извлечь. Как и во всех маленьких городишках, про бутылку пошли слухи, от бедной девчонки все стали шарахаться, и карлик оказался единственным претендентом. Он получил лучший кусок жопки в городе.

Я зажег сигару, которую мне дала Джойс, и сказал карлику:

-- Все, хватит, козел. Теперь доставь меня обратно. И поезжай медленно. Я не хочу испортить игру.

Я играл пройдоху, чтоб доставить ему удовольствие.

-- Есть, сэр, мистер Чинаски. Есть, сэр!

Он мною восхищался. Он думал, что я -- редкий сукин сын.

Когда я вошел в дом, Джойс спросила:

-- Ну, ты все посмотрел?

-- Я увидел достаточно, -- ответил я. Имея в виду, что меня хотели прикончить. Я не знал, Джойс участвует в этом или нет.

Тогда она начала сдирать с меня одежду и подталкивать к кровати.

-- Секундочку, крошка! Мы уже два раза трахнулись, а еще двух часов нет!

Она только хихикнула и толкнула меня сильнее.

Ее отец по-настоящему меня терпеть не мог. Он думал, что мне нужны его деньги. Не нужны мне были его проклятые деньги. Мне даже его проклятая драгоценная доченька не нужна была.

Единственный раз я видел его, когда он вошел к нам в спальню как-то утром, часов около 10. Мы с Джойс лежали в постели, отдыхали. К счастью, мы только что закончили.

Я выглянул из-под простыни. И тут не смог сдержаться. Я ему улыбнулся и мощно подмигнул.

Он выскочил из дома, рыча и матерясь.

Если меня можно было убрать, то он определенно бы за этим проследил.

Дедуля был покруче. Мы сходили к нему в гости, я глушил с ним виски и слушал его ковбойские записи. Его старухе все было просто по фиг. Она и не любила меня, и не ненавидела. Она много ссорилась с Джойс, и я пару раз становился на ее сторону. Это ее, как бы, покорило. Но дедуля был крут. Я думаю, он в заговоре тоже участвовал.

Мы сидели как-то в кафе, закусывали, а все заискивали и лыбились на нас. Там были дедуля, бабуля, Джойс и я.

Потом мы сели в машину и поехали.

-- Ты видел когда-нибудь бизона, Хэнк? -- спросил меня дедуля.

-- Нет, Уолли, не видел.

Я называл его «Уолли». Старые кореша по вискачу. Черта лысого.

-- У нас они тут водятся.

-- А я думал, что они чуть ли не вымерли все.

-- О, нет, у нас их тут десятки.

-- Невероятно.

-- Покажи ему, Папа Уолли, -- сказала Джойс.

Сучка глупая. Зовет его «Папа Уолли», хотя какой он ей папа.

-- Хорошо.

Мы поехали по дороге, пока не уперлись в пустое огороженное поле. Оно шло под уклон, и другого конца было не разглядеть. Много миль в длину и ширину. Там не росло ничего, кроме короткой зеленой травки.

-- Не вижу я никаких бизонов, -- сказал я.

-- Ветер что надо, -- сказал Уолли. -- Перелезай туда и пройди немного. Чтоб их увидеть, всегда надо немного пройти.

На поле ничего не было. Они думают, что хорошо пошутили, разыграв городского пижона. Я перелез через ограду и пошел.

-- Ну, и где же бизоны? -- крикнул им я.

-- Они там. Иди дальше.

Ох черт, старый трюк -- сейчас возьмут и уедут. Кресты проклятые. Подождут, пока я подальше отойду, и отчалят с хохотом. Ну и пусть. И пешком дойду. Хоть от Джойс отдохну немного.

Я очень быстро шагал по полю, ожидая, что они сейчас уедут. Но мотора я не слышал. Я прошел еще дальше, повернулся, сложил руки рупором и заорал им:

-- НУ И ГДЕ ВАШИ БИЗОНЫ?

Ответ пришел из-за спины. Я услышал гром их копыт по земле. Трое, здоровенные, как в кино -- и они бежали, они надвигались на меня ОЧЕНЬ БЫСТРО! Один немного опережал остальных. Оставалось очень мало сомнений, к кому они направлялись.

-- Ой блядь! -- сказал я.

Я повернулся и дал деру. Ограда виднелась очень далеко. Она казалась невозможной. Времени оглядываться у меня не было. Может, тогда все вышло бы по-другому. Я несся, широко распахнув глаза. Вот я двигался! Но они меня нагоняли! Я уже чувствовал, как вокруг сотрясается земля, сейчас они вобьют меня в почву. Я слышал, как они фыркают, как они пыхтят. Из последних сил я поднатужился и прыгнул через ограду. Я ее не перелазил. Я над нею проплыл. И приземлился на спину в канаву, а одна из этих тварей просунула голову и смотрела сверху на меня.

В машине все ржали. Они решили, что это самое смешное зрелище на свете. Джойс греготала громче всех.

Глупые звери походили немного кругами, потом куда-то увалили.

Я вылез из канавы и сел в машину.

-- Бизонов я увидел, -- сказал я, -- теперь пора выпить.

Они хохотали всю дорогу в город. Переставали, а потом кто-нибудь опять закатывался, и все ржали снова. Уолли даже пришлось машину один раз остановить. Он ее вести больше не мог. Он открыл дверцу и выкатился с хохотом на землю. Даже бабуля икать начала, на пару с Джойс.

Позже история разнеслась по городу, и моей походке перестало хватать чуточку самодовольства. Мне нужно было подстричься. Я сказал об этом Джойс.

Она ответила:

-- Сходи в парикмахерскую.

А я сказал:

-- Не могу. Бизоны.

-- Ты что, боишься людей в парикмахерской?

-- Бизоны, -- ответил я.

Меня подстригла Джойс.

Надо сказать, ужасно.

Потом Джойс захотелось вернуться в город. Несмотря на все недостатки, этот городишко, со стрижками или без, убирал городскую жизнь. Там было тихо. У нас был собственный дом. Кормила меня Джойс хорошо. Много мяса. Богатого, хорошего, отлично приготовленного мяса. За эту сучку одно могу сказать: готовить она умела. Она готовила лучше любой другой бабы, что я знал. Еда полезна для нервов и состояния духа. Мужество происходит из живота, а все остальное -- от отчаянья.

Так нет же, приспичило ей ехать. Бабуля постоянно до нее докапывалась, и она свирепела. Мне же довольно-таки нравилось изображать негодяя. Я дал отпор ее двоюродному брату, городскому забияке. Такого тут раньше не было. В джинсовый день всем в городе полагалось носить джинсы -- или народ кидали в озеро. Я надел свой единственный костюм с галстуком и неторопливо, словно Крошка Билли, прошелся по городку, заглядывая в окна, останавливаясь купить сигар, а все не спускали с меня глаз. Я разломил этот городишко пополам, как деревянную спичку.

Позже я встретил на улице городского врача. Мне он нравился. Он вечно торчал на какой-то наркоте. Я сам не торчок, но случись так, что захочется спрятаться от себя на несколько дней, я знал: у него я смогу получить все, что захочется.

-- Нам надо уезжать, -- сказал ему я.

-- Вам следует остаться, -- ответил он, -- жизнь тут неплохая. Охота, рыбалка. Воздух хороший. И никакого давления. Вы в этом городе -- хозяева, -- сказал он.

-- Я знаю, док, но парадом командует она.

Поэтому дедуля выписал Джойс большой чек и вот они мы какие. Сняли домик на холме, и тут Джойс взбрела в голову эта дурацкая морализаторская мысль.

-- Нам обоим нужно найти работу, -- сказала она, -- чтоб доказать им, что нам их деньги на фиг не нужны. Чтоб доказать, что мы самостоятельны.

-- Крошка, это детский сад какой-то. Любой дурак может выхарить себе какую-нибудь работу; наоборот, только мудрый человек может обойтись без нее. Тут у нас мы называем это «фарцой». Я б хотел стать хорошим фарцем.

Такое ей не нравилось.

Потом я объяснил, что человек не может себе найти работу, если у него нет машины ездить ее искать. Джойс села на телефон, и дедуля прислал ей денег на машину. Я опомниться не успел, как уже сидел в новеньком «плимуте». Она выставила меня на улицу в отличном новом костюме, ботинках за сорок долларов, и я подумал: какого черта, пусть ей будет в кайф. Экспедитор -- вот я кто. Когда не умеешь ничего делать, им и становишься -- экспедитором, приемщиком, кладовщиком. Я съездил по двум объявлениям, зашел в оба места, и оба меня взяли. Первое пахло работой, поэтому я выбрал второе.

И вот я со своим рулончиком клейкой ленты работаю в художественной лавке. Раз плюнуть. Работы на час-два в день. Я слушал радио, построил себе из фанеры кабинет, поставил туда старый письменный стол, телефон и сидел читал Беговые Формы. Иногда мне становилось скучно, и я ходил по переулку в кофейню, сидел там, прихлебывая кофе, жуя пирожные и флиртуя с официантками.

Приходили водители.

-- Где Чинаски?

-- В кофейне.

Они шли туда, пили кофе, потом мы вместе возвращались по переулку, делали, что нужно -- скидывали несколько коробок с грузовика или закидывали в кузов. Еще что-то с накладными.

Они не хотели меня увольнять. Даже продавцам я нравился. Они грабили своего босса с черного хода, но я ничего не говорил. То была их маленькая игра. Меня она не интересовала. Мелкое воровство, не больше. Мне же нужен был весь мир или ничего.

В том домике на холме жила смерть. Я понял это, как только вышел через сетчатую дверь на задний двор. На меня обрушился зудящий, звенящий, воющий грохот: 10000 мух поднялись в воздух одновременно. Такие мухи живут на всех задних дворах -- там растет высокая зеленая трава, и они в ней гнезда вьют, они ее обожают.

Господи ты боже мой, подумал я, и ни единого паука в радиусе пяти миль!

Пока я там стоял, эти 10000 мух начали спускаться с небес, усаживаться на траву, на забор, на землю, мне на волосы, на руки, везде. Одна из тех, что посмелее, меня укусила.

Я выматерился, выскочил из дома и купил самый большой баллон от мух, что только есть. Я сражался с ними много часов, в неистовстве -- и мухи, и я, -- и через несколько часов, кашляя и тошня от того, что надышался этой гадостью, огляделся: мух было столько же, сколько и раньше. Наверное, на каждую, что я убил, они залегали в траву и рожали двух. Я сдался.

В спальне у нас вокруг кровати стояла такая низенькая стеночка, перегораживавшая комнату. На ней располагались горшки, а в горшках располагалась герань. Когда мы с Джойс впервые легли в постель и заработали, я заметил, что половицы начали прогибаться и дрожать.

Затем -- плюх.

-- О-о! -- сказал я.

-- Ну что еще? -- спросила Джойс. -- Не останавливайся! Не останавливайся!

-- Бэби, мне на задницу горшок герани свалился.

-- Не останавливайся! Продолжай!

-- Ладно, ладно!

Я снова расшуровался, все шло сносно, и тут --

-- Ох, блядь!

-- Что такое? Что такое?

-- Еще один горшок с геранью, бэби, трахнул меня по копчику, скатился в жопу и упал.

-- К черту герань! Дальше! Дальше!

-- А, ну ладно...

Через все наше упражнение горшки все падали и падали. Как ебаться под бомбежкой. Наконец, мне удалось.

Позже я сказал:

-- Слушай, крошка, надо что-то сделать с этой геранью.

-- Нет, пускай там стоит!

-- Но почему, бэби, почему?

-- Остроты придает.

-- Остроты придает?

-- Да.

Она только хихикнула. Но горшки оставались на месте. Бльшую часть времени.

Затем я начал возвращаться домой несчастным.

-- В чем дело, Хэнк?

Приходилось каждый вечер напиваться.

-- Дело в управляющем, Фредди. Он начал насвистывать эту песенку. Он ее насвистывает, когда я прихожу по утрам, и не останавливается. Когда я ухожу вечером домой, он ее по-прежнему свистит. И так уже две недели!

-- А как песня называется?

-- Вокруг Света в Восемьдесят Дней. Мне она никогда не нравилась.

-- Так найди себе другую работу.

-- Найду.

-- Только с этой не увольняйся, пока новую не найдешь. Надо им доказать, что...

-- Ладно. Ладно!

Как-то днем я встретил на улице одного пьянчугу. Я его знал и раньше -- в те дни, когда мы с Бетти бары обходили один за другим. Он мне рассказал, что работает почтовым клерком, и что это не работа, а пшик.

Самое большое и жирное вранье столетия. Я ищу этого парня уже много лет, но боюсь, до него кто-нибудь другой раньше добрался.

И вот я снова держал экзамен на гражданскую службу. Только в этот раз пометил свои бумаги «клерк», а не «почтальон».

К тому времени, как я получил уведомление, что должен явиться на присягу, Фредди перестал насвистывать Вокруг Света в Восемьдесят Дней, но мне уже не терпелось заполучить эту шаровую работенку у «Дяди Сэма».

Фредди я сказал:

-- Мне тут отлучиться по одному делу нужно, можно я полтора часа на обед возьму?

-- О-кей, Хэнк.

Кабы знать, каким длинным этот обед окажется.

Нас собралась целая банда. Человек 150 или 200. Надо было заполнить скучные бумаги. Затем все встали лицом к флагу. Присягу принимал тот же парень, что и раньше.

Приняв у нас присягу, он сказал:

-- Так, ладно, вы получили хорошую работу. Держите рыльце чистым, и уверенность до конца жизни вам обеспечена.

Уверенность? Такая уверенность только при пожизненном бывает: три квадрата, за квартиру платить не нужно, ни удобств, ни подоходного налога, ни алиментов. Ни подати за номер на машину. Ни штрафов на дороге. Ни вождения в нетрезвом виде. Ни проигрышей на скачках. Бесплатное медицинское обслуживание. Товарищи со сходными интересами. Церковь. Глазок. Бесплатные похороны.

Почти 12 лет спустя, из тех 150 или 200 нас осталось лишь двое. Как некоторые не могут водить такси, или шлюхами торговать, или толкать наркоту, большинство парней -- да и девчонок тоже -- не могут быть почтовыми клерками. И я их не виню. Шли года, и я видел, как они маршируют своими отрядами по 150-200 человек, и из каждой группы оставалось двое, трое, четверо -- ровно столько, чтобы заменить тех, кто уходит на пенсию.

Сопровождающий провел нас по всему зданию. Нас было так много, что всех пришлось поделить на группы. Мы ездили на лифте по очереди. Нам показали столовую для служащих, подвалы, всю эту скукотищу.

Боже праведный, подумал я, побыстрее бы он, что ли. Я с обеда уже на два часа задерживаюсь.

Затем сопровождающий вручил нам рабочие листки. Показал часы.

-- Вот так вы отмечаетесь.

Он показал нам, как. Потом сказал:

-- Теперь отмечайтесь.

Двенадцать с половиной часов спустя мы отметились на выходе. Ни хера себе присяга получилась.

Через девять или десять часов людей морил сон, и они падали в свои ящики, умудряясь схватиться за что-то и не рухнуть туда совсем. Мы раскладывали зонированную почту. Если на письме стояло «зона 28», ты совал его в дырку под номером 28. Просто.

Один большой черный парень вскочил с места и замахал руками, чтобы проснуться. Его мотало по всему полу.

-- Вот черт! Не могу я так! -- говорил он.

При том, что был он здоровым и мощным кабаном. Работать одними и теми же мышцами очень утомляет. У меня все болело. В конце прохода стоял надзиратель, еще один Булыжник, и на роже у него было написано такое -- должно быть, они специально перед зеркалом репетируют, у всех надзирателей такое выражение на лицах: смотрят так, будто ты -- кусок человечьего говна. Однако, входили они сюда через те же самые двери. Когда-то были клерками или почтальонами. Я этого не мог понять. Вертухаи ручной выборки.

Одну ногу всегда следовало держать на полу. Вторую -- на подставке для отдыха. То, что они называли «подставкой для отдыха», было маленькой круглой подушечкой на каблучке. Разговаривать запрещено. Два 10-минутных перерыва за восемь часов. Время, когда уходил, и когда возвращался, записывалось. Если сидел в сортире 12 или 13 минут, то тебе об этом сообщали.

Но платили лучше, чем в художественной лавке. И я подумал: к этому можно будет привыкнуть.

Не привык я к этому никогда.

Затем надзиратель перевел нас на новый проход. Мы уже 10 часов проработали.

-- Прежде, чем начнете, -- сказал суп, -- я хочу вам кое-что сказать. Каждый поднос этого типа почты должен быть рассортирован за 23 минуты. Таков производственный график. А теперь, ради удовольствия, давайте посмотрим, сможете ли вы уложиться в производственный график! Итак, раз, два, три... ВПЕРЕД!

Что это, к дьяволу такое? подумал я. Я устал.

Каждый поднос был фута два в длину. Но на каждом было разное количество писем. На некоторых почты в два-три раза больше, чем на других, в зависимости от размера писем.

Руки замелькали. Проиграть страшно.

Я не торопился.

-- Когда закончите первый поднос, хватайте следующий.

Они в самом деле работали. Потом подскакивали и хватались за следующий.

Надзиратель подошел ко мне сзади.

-- Вот, -- сказал он, показывая на меня, -- этот человек в самом деле выполняет план. Он уже наполовину закончил свой второй поднос!

Поднос у меня был первым. Не знаю, подкалывал он меня или нет, но поскольку я так сильно оторвался, то еще немного притормозил.

В 3:30 утра мои 12 часов истекли. В то время они не платили подменным за время полностью и половину за сверхурочные. Ты получал как за одно время. А брали тебя как «временного подменного клерка с неограниченным сроком».

Я поставил будильник с тем, чтобы к 8 утра быть в художественной лавке.

-- Что случилось, Хэнк? Мы уж подумали, ты в аварию попал. Мы ждали, что ты вернешься.

-- Я увольняюсь.

-- Увольняешься?

-- Да, нельзя же обвинять человека в том, что он ищет для себя лучшей жизни.

Я зашел в контору и получил расчет. Я снова вернулся на почту.

А тем временем рядом по-прежнему была Джойс со своей геранью и парой миллионов, если я протяну еще хоть немного. Джойс, мухи и герань. Я работал в ночную смену, 12 часов, а она мацала меня днем, пытаясь заставить исполнять супружеский долг. Сплю я, как вдруг просыпаюсь от того, что меня ее рука поглаживает. Тогда приходилось это делать. Бедняжка совсем спятила.

Затем однажды утром я прихожу, а она говорит:

-- Хэнк, только не злись.

Я слишком устал, чтобы злиться.

-- Ч такое, крошка?

-- Я завела нам собачку. Маленького щеночка.

-- Ладно. Это мило. С собаками все в порядке. Где он?

-- На кухне. Я назвала его «Пикассо».

Я зашел туда и взглянул на пса. Он ничего не видел. Шерсть закрывала ему глаза. Я посмотрел, как он ходит. Бедный Пикассо!

-- Крошка, ты знаешь, что ты натворила?

-- Он тебе не нравится?

-- Я не сказал, что он мне не нравится. Но он недоразвитый. У него коэффициент интеллекта около 12. Ты пошла и притащила нам идиота, а не собаку.

-- Откуда ты знаешь?

-- Это видно, стоит на него только посмотреть.

И тут Пикассо начал писать. Пикассо был полон ссак. Они бежали длинными толстыми ручейками по кухонному полу. Потом он закончил и подбежал посмотреть.

Я взял его на руки.

-- Вытри.

Так Пикассо стал еще одной проблемой.

Я просыпался после 12-часовой смены от того, что Джойс надрачивала меня под геранью, и спрашивал:

-- Где Пикассо?

-- Пошел к черту этот Пикассо! -- отвечала она.

Я вылезал из постели, голый, с огромной елдой, торчавшей спереди.

-- Слушай, ты его снова во дворе оставила! Я же говорил тебе не оставлять его днем во дворе!

Затем я выходил во двор, голый, одеваться ломы, я и так устал. Двор был неплохо прикрыт со всех сторон. А там сидел бедный Пикассо, одолеваемый 500 мухами: мухи ползали по нему кругами. Я выбегал с этой штукой (уже начинавшей к тому времени обмякать) и материл мух. Они лезли к нему в глаза, в шерсть, в уши, в причинные места, в пасть... везде. А он просто сидел и улыбался мне. Смеялся надо мной, а мухи ели его поедом. Может, он знал больше всех нас. Я брал его на руки и вносил в дом.

«Собачка смеялась,

Завидев такое веселье;

А тарелка с ложкой убежала.»

-- Черт возьми, Джойс! Я ведь говорил тебе, говорил тебе, говорил тебе!

-- Так это ведь ты его от дома отлучил. Ему теперь нужно выходить туда покакать!

-- Да, но когда он закончит, вноси его обратно. У него мозгов не хватает самому в дом возвращаться. И смывай дерьмо, когда он закончит. Ты там рай мушиный развела.

Стоило мне после этого заснуть, как Джойс снова начинала меня гладить. До ее пары миллионов было еще очень и очень далеко.

Я полудремал в кресле, дожидаясь еды.

Потом встал налить себе стакан воды и, заходя на кухню, увидел, как Пикассо подошел к Джойс и лизнул ее в лодыжку. Я шел босиком, и она меня не слышала. На ней были высокие каблуки. Она взглянула на него и на лице ее вспыхнула чистая местечковая ненависть, раскаленная добела. Она изо всех сил пнула его в бок острым носком туфли. Бедняга лишь забегал маленькими кругами, скауча. Моча закапала из его пузыря. А я зашел за стаканом воды. Стакан я держал в руке и, не успев налить воды, швырнул им в буфет слева от раковины. Осколки разлетелись повсюду. У Джойс было время прикрыть лицо руками. Плевать. Я взял собачку на руки и вышел. Сел в кресло и стал гладить маленького засранца. Он посмотрел на меня снизу, язык вывалился из пасти, и он лизнул меня в запястье. Хвост его вилял и бился, как рыбка, умирающая в мешке.

Я увидел, как Джойс опустилась на колени с бумажным пакетом, собирая стекло. Затем начала всхлипывать. Она пыталась не показывать слез. Повернулась ко мне спиной, но я видел, как ходят ее плечи, как она вся трясется и разрывается.

Я положил Пикассо на пол и зашел в кухню.

-- Крошка. Крошка, не надо!

Я обнял ее сзади. Она была вялой.

-- Крошка, прости меня... Прости.

Я прижимал ее к себе, обхватив рукой живот. Я поглаживал его легко и нежно, пытаясь остановить конвульсии.

-- Легче, крошка, ну, легче. Тише...

Она немного успокоилась. Я откинул ей назад волосы и поцеловал за ухом. Там было тепло. Она отдернула голову. Когда я поцеловал ее туда в следующий раз, голову она отдергивать не стала. Я услышал, как она втянула в себя воздух, тихонько застонала. Я взял ее на руки и вынес в другую комнату, сел в кресло, держа ее на коленях. Она не хотела на меня смотреть. Я целовал ей горло и уши. Одна рука на плечах, другая -- на бедре. Я стал водить рукой по бедру вверх и вниз, в ритме ее дыхания, стараясь снять плохое электричество.

Наконец, со слабейшей из улыбок она на меня взглянула. Я дотянулся и куснул ее в подбородок.

-- Сучка сумасшедшая! -- сказал я.

Она рассмеялась и мы поцеловались, головы наши задвигались взад и вперед. Она опять начала всхлипывать.

Я отодвинулся и сказал:

-- НЕ НАДО!

Мы опять поцеловались. Потом я снова взял ее на руки и донес до спальни, положил на кровать, быстро скинул штаны, трусы и ботинки, стянул ей трусики до туфель, сорвал один и так, с одной ногой в туфле, а с другой -- без, устроил ей самую лучшую скачку за много месяцев. Ни одна герань не устояла. Когда я закончил, то медленно понянчился с ней, играя ее длинными волосами, шепча разные разности. Она мурлыкала. В конце концов, встала и ушла в ванную.

Оттуда она не вернулась. Она ушла в кухню и начала мыть тарелки и петь.

Ради Бога, самому Стиву МакКвину лучше бы это не удалось.

У меня на руках было два Пикассо.

После ужина или обеда, или что еще я там ел -- с моими безумными 12-часовыми сменами я уже не был уверен, что есть что, -- я сказал:

-- Послушай, крошка, прости, конечно, но неужели ты не понимаешь, что это работа сводит меня с ума? Слушай, давай все бросим. Давай просто валяться на кровати, заниматься любовью, ходить гулять и разговоры разговаривать. Давай сходим в зоопарк. На зверюшек посмотрим. Давай съездим посмотрим на океан. 45 минут всего от нас ехать. Пошли посражаемся на игральных автоматах. Поехали на скачки, в Художественный Музей, на бокс. Давай заведем друзей. Давай смеяться. Такая жизнь -- как у кого угодно: она нас убивает.

-- Нет, Хэнк, мы должны им показать, мы должны им показать...

Это говорила маленькая девочка из техасского захолустья.

Я сдался.

Каждый вечер, перед тем, как мне уходить на смену, Джойс раскладывала для меня на постели одежду. Все было самым дорогим, что только можно купить за деньги. Я никогда не надевал одни и те же брюки, одну и ту же рубашку, одни и те же ботинки два раза подряд. У меня были десятки разных нарядов. Я надевал все, что бы она для меня ни выложила. Совсем как мама, бывало.

Не очень я далеко ушел, думал я, и надевал на себя это барахло.

У них была такая штука, которая называлась Тренировочным Классом, поэтому как бы то ни было, но каждую ночь нам можно было не распихивать почту минут по 30.

Здоровый итальяно вознесся на трибуну растолковать нам все, как есть.

-- ...так, нет ничего лучше запаха хорошего чистого пота, но нет ничего хуже вони застоявшегося пота...

Боже святый, думал я, мне померещилось? И такая дрянь наверняка санкционирована правительством. Этот олух велит мне мыть под мышками. Инженеру или концертмейстеру они сказать бы такое не посмели. Он нас унижает.

-- ...поэтому ванну принимайте каждый день. Вас будут оценивать и по внешнему виду, не только по производительности труда.

Мне кажется, он хотел где-то употребить слово «гигиена», но такого слова в нем просто не было.

Затем он отошел в глубину лекционного помоста и развернул большую карту. Большую без шуток. Она закрывала половину сцены. На карту направили фонарь. А здоровый итальяно взял указку с маленьким резиновым соском на кончике, вроде той, что используют в первом классе, и ткнул ею в карту.

-- Вот, видите все это ЗЕЛЕНОЕ? Так вот, его тут до черта. Смотрите!

Он поднял указку и повозил ею по зеленому.

В то время анти-русские настроения были намного сильнее, чем сейчас. Китай еще не начал поигрывать мускулами. Вьетнам пока оставался балхой с фейерверком. Но я все равно думал, уж не спятил ли я? Наверняка у меня что-то со слухом! Однако никто в классе не протестовал. Им нужна была работа. И, по мнению Джойс, мне тоже нужна была работа.

Потом он сказал:

-- Смотрите сюда. Вот это -- Аляска! А вот тут -- они! Похоже, что они тут чуть ли не перепрыгнуть к нам могут, правда?

-- Ага, -- ответил с первого ряда какой-то тип с промытыми мозгами.

Итальяно свернул карту. Она хрустко скрутилась сама в себя, потрескивая от праведного гнева войны.

Затем он перешел на край сцены и ткнул своей резиновой титькой в нас.

-- Я хочу, чтобы вы поняли: мы обязаны сдерживать рост бюджета! Я хочу, чтобы вы поняли: КАЖДОЕ ПИСЬМО, КОТОРОЕ ВЫ СОРТИРУЕТЕ -- КАЖДУЮ СЕКУНДУ, КАЖДУЮ МИНУТУ, КАЖДЫЙ ЧАС, КАЖДЫЙ ДЕНЬ, КАЖДУЮ НЕДЕЛЮ -- КАЖДОЕ ЛИШНЕЕ ПИСЬМО, КОТОРОЕ ВЫ СОРТИРУЕТЕ ВО ВНЕРАБОЧЕЕ ВРЕМЯ, ПОМОГАЕТ НАМ РАЗГРОМИТЬ РУССКИХ! Так, на сегодня вс. Перед тем, как уйти, каждый из вас получит свое плановое задание.

Плановое задание. Это еще что?

Кто-то прошел по классу, раздавая листы бумаги.

-- Чинаски? -- спросил он.

-- Ну?

-- У вас зона 9.

-- Спасибо, -- ответил я.

Я и понятия не имел, на что согласился. Зона 9 была самым здоровым участком в городе. Некоторые парни получили крошечные зоны. То же самое, что и с двухфутовым подносом за 23 минуты -- в тебя их просто засаживали.

На следующую ночь, когда нашу группу переводили из главного корпуса в учебный, я остановился поговорить с Гасом, старым газетчиком. Гас некогда был третьим претендентом на звание чемпиона во втором полусреднем весе, но чемпионства так и не увидел. Он замахивался слева, а, как вы хорошо знаете, никому не в кайф драться с левщой -- мальчика нужно с самого начала переучивать. Кому охота? Гас завел меня внутрь и мы слегка приложились к его бутылочке. Потом я пошел догонять остальную группу.

Итальяно ждал нас в дверях. Увидел, как я подхожу, и вышел мне навстречу во двор.

-- Чинаски?

-- Ну.

-- Вы опоздали.

Я ничего не ответил. Мы пошли к зданию вместе.

-- Я уже почти надумал шлепнуть вас по рукам первым предупреждением, -- сказал он.

-- О, пожалуйста, не делайте этого, сэр! Не надо, пожалуйста! -- ответил я на ходу.

-- Хорошо, -- сказал он, -- на первый раз прощаю.

-- Благодарю вас, сэр, -- сказал я, и мы вошли внутрь вместе.

Хотите, кое-что скажу? У этого сукиного сына воняло из-под мышек.

Наши 30 минут теперь были посвящены плановой тренировке. Каждому раздали по колоде карт, чтобы мы учились рассовывать их по своим ящикам. Чтобы сдать план, требовалось рассортировать 100 карт за восемь минут или меньше, по крайней мере, с 95 процентами аккуратности. Сдавать разрешалось три раза, и если заваливался в третий, то разрешали уйти. Я имею в виду, тебя увольняли.

-- У некоторых из вас не получится, -- сказал итальяно. -- Значит, видимо, вам что-то другое на роду написано. Может, вы, в конце концов, станете президентом «Дженерал Моторс».

Потом нас избавили от итальяно и дали славного маленького планового инструктора, который начал нас поощрять.

-- У вас получится, парни, это не так сложно, как кажется.

У каждой группы был свой плановый инструктор, и им тоже ставили оценки в зависимости от процента сданных экзаменов. Нам достался крендель с самым низким процентом. Он был обеспокоен.

-- Тут ничего такого нет, парни, просто не отвлекайтесь, и все.

У некоторых колоды были тощими. У меня же -- толще всех.

Я просто стоял в своем новом пижонском прикиде. Стоял, засунув руки в карманы.

-- Чинаски, в чем дело? -- спросил инструктор. -- Я знаю, что у вас получится.

-- Угу. Угу. Я сейчас думаю.

-- О чем же это вы думаете?

-- Ни о чем.

И я отошел от него.

Прошла неделя, а я по-прежнему стоял, руки в карманы, -- и тут ко мне подошел один из подменных.

-- Сэр, мне кажется, я уже готов раскидать этот план.

-- Вы уверены? -- спросил его я.

-- Я раскидывал на тренировках 97, 98, 99 и пару сотен.

-- Вы должны понимать, что мы на ваше обучение тратим огромные деньги. Мы хотим, чтобы вы разбрасывали их до последнего туза!

-- Сэр, я действительно считаю, что готов!

-- Хорошо, -- я пожал ему руку, -- тогда ступайте, мальчик мой, и удачи вам.

-- Благодарю вас, сэр!

Он побежал к экзаменационной -- застекленному аквариуму, куда тебя швыряют проверить, как ты плаваешь в их водах. Бедная рыбка. Какой облом после того, как побывал местечковым негодяйчиком. Я зашел в тренировочную комнату, снял резинку с колоды и посмотрел на карты впервые в жизни.

-- Вот говно! -- сказал я.

Парочка парней рассмеялась. Затем плановый инструктор произнес:

-- Ваши полчаса истекли. Возвращайтесь на рабочие места.

Что означало: к новым 12 часам.

Им не хватало рук рассылать почту, поэтому тем, кто оставался, приходилось вкалывать за всех. По графику мы обязаны были пахать две недели без перерыва, зато потом получали сразу четыре выходных. Чтобы не расслаблялись. Четыре дня отдыха. В последнюю перед выходными ночь заговорил интерком:

-- ВНИМАНИЕ! ВСЕМ ПОДМЕННЫМ В ГРУППЕ 409!...

В группе 409 был я.

-- ...ВАШИ ЧЕТЫРЕ ВЫХОДНЫХ ДНЯ ОТМЕНЕНЫ. ВАМ НАДЛЕЖИТ В ЭТИ ЧЕТЫРЕ ДНЯ ЯВЛЯТЬСЯ НА РАБОТУ!

Джойс нашла себе работу в круге, и не где-нибудь, а в Полицейском Департаменте округа. Я живу с ментовкой! Но, по крайней мере, работа была дневной, что давало мне немного передохнуть от этих ее ласковых рук. Если не считать того, что Джойс купила двух попугаев, и чертовы твари не разговаривали -- они денно и нощно чирикали.

Мы с Джойс встречались за завтраком и обедом -- весьма поспешно, и получалось очень мило. Хотя ей и удавалось меня по-прежнему время от времени сношать, все же лучше, чем раньше. Но попугаи...

-- Послушай, крошка...

-- Ну что еще?

-- Ладно. Я уже привык к герани, к мухам и к Пикассо, но ты должна понять, что я работаю по 12 часов в ночь, а помимо этого изучаю план, а ты насилуешь остатки моей энергии...

-- Насилую?

-- Ладно. Я не так выразился. Прости.

-- Что ты имеешь в виду -- «насилую»?

-- Я же сказал -- выкинь из головы! Но смотри, все дело в попугаях.

-- Так значит теперь попугаи! Они тебя тоже насилуют?

-- Да, насилуют.

-- Кто же сверху?

-- Слушай, не остри. Не будь такой гадкой. Я пытаюсь тебе кое-что сказать.

-- Теперь ты мне пытаешься сказать, какой мне быть!

-- Хорошо! Блядь! Ты у нас -- при деньгах! Ты дашь мне сказать или нет? Отвечай: да или нет?

-- Ладно, сосунок: да.

-- Ладно. Сосунок вот что хочет сказать: «Мама! Мама! Эти ебаные попугаи сводят меня с ума!»

-- Ладно, теперь расскажи маме, как именно эти попугаи сводят тебя с ума.

-- А вот так, мама, эти твари целыми днями трещат, ни на минуту не останавливаются, а я все жду, чтобы они что-нибудь сказали, но они никогда ничего не говорят, а я целый день не могу заснуть, слушая этих идиотов!

-- Ладно, сосунок. Если они не дают тебе спать, выставь их.

-- Выставить, мама?

-- Да, выстави.

-- Хорошо, мама.

Она поцеловала меня и провиляла жопой вниз по лестнице на свою ментовскую работу.

Я забрался в постель и попробовал уснуть. Как же они трещали! Болела каждая мышца моего тела. Если я лежал на этом боку, если я лежал на том боку, если я лежал на спине -- все болело. Я обнаружил, что легче всего лежать на животе, но от этого уставал. Чтобы из одного положения перевернуться в другое, требовалось добрых две-три минуты.

Я ворочался и вертелся, матерясь, постанывая, да и немного похохатывая тоже над нелепостью положения. А те все трещали. Они меня достали. Что они знают о боли в этой своей клетушке? Трепачи яйцеголовые! Одни перья -- мозгов-то с булавочную головку.

Я умудрился вылезти из постели, сходить в кухню, набрать в чашку воды, а потом подошел к клетке и окатил их обоих.

-- Ебанутые твари! -- выматерил их я.

Они злобно посмотрели на меня из-под мокрых перьев. Но замолчали! Нет лучше средства, чем старое доброе водолечение. Я позаимствовал страничку у психоаналитиков.

Потом зеленый с желтой грудкой изогнулся и цапнул себя за живот. Затем поднял голову и зачирикал с красным с зеленой грудкой -- и пошло-поехало.

Я сидел на кровати и слушал их. Подошел Пикассо и куснул меня в лодыжку.

Это меня доконало. Я вынес клетку наружу. Пикассо шел за мной. 10000 мух поднялись в воздух. Я поставил клетку на землю, открыл дверцу и присел на ступеньки.

Обе птички посмотрели на дверцу. Они не могли этого понять и одновременно могли. Я слышал, как их крохотные мозги пытаются функционировать. У них тут есть пища и вода, а что означает это открытое простанство?

Зеленый с желтой грудкой пошел первым. Он соскочил в проем дверцы со своей жердочки. Сел, цепляясь за проволоку. Посмотрел на мух. Постоял секунд 15, стараясь принять решение. Затем у него в маленькой голове что-то щелкнуло. Или у нее. Он не полетел. Он взмыл прямо внебо. Выше, выше, выше, выше. Прямо вверх! Стрелой! Мы с Пикассо сидели и смотрели. Чертова тварь исчезла.

Настала очередь красного с зеленой грудкой.

Красный оказался гораздо нерешительнее. Он нервно походил по дну клетки. Дьявольски сложное решение. Людям, птицам, всем приходится его принимать. Трудная игра.

Поэтому красный ходил и обдумывал. Желтый свет солнца. Мухи жужжат. Человек и собака наблюдают. И все это небо, все это небо.

Это было чересчур. Старина красный подскочил к проволоке. Три секунды.

ВЖЖИК!

Птицы не стало.

Мы с Пикассо взяли пустую клетку и вернулись в дом.

Я хорошо выспался впервые за много недель. Я даже забыл завести будильник. Я скакал на белом коне по Бродвею в городе Нью-Йорке. Меня только что выбрали мэром. У меня здорово стояло, а потом кто-то швырнул в меня комком грязи... и Джойс меня растолкала.

-- Что случилось с птичками?

-- К чертям птичек! Я -- мэр Нью-Йорка!

-- Я тебя спрашиваю, где птички? Я вижу пустую клетку!

-- Птички? Птички? Какие птички?

-- Да просыпайся же, черт тебя побери!

-- Трудный день в конторе, дорогуша? Ты что-то резковата.

-- ГДЕ ПТИЧКИ?

-- Ты мне сама сказала выставить их наружу, если будут мешать мне спать.

-- Я имела в виду выставить их на заднюю веранду или во двор, дурак.

-- Дурак?

-- Да, ты дурак! Ты что, хочешь сказать, что выставил птичек из клетки? Ты действительно хочешь сказать, что выпустил их?

-- Ну, я могу сказать только, это что они не заперты в ванной, и в буфете их тоже нет.

-- Они же там умрут с голода!

-- Они могут ловить червей, есть ягоды, и все такое.

-- Они не могут, не могут. Они не умеют! Они умрут!

-- Пусть учатся или сдохнут, -- ответил я, медленно повернулся на другой бок и снова начал засыпать. Смутно я слышал, как она готовит ужин, роняя крышки и ложки на пол, ругаясь. Но Пикассо лежал со мной на постели, Пикассо не грозили ее острые туфли. Я вытянул руку, он ее полизал, и я уснул.

То есть, заснул я ненадолго. В следующее мгновение я почувствовал, как меня мацают. Я открыл глаза -- она лыбилась на меня как ненормальная. Голая, груди болтаются у меня перед самым носом. Волосы ноздри щекочут. Я много чего про нее подумал, затем обхватил руками, перевернул на спину и засадил.

Ментовкой она на самом деле не была, она была клерком-ментовкой. И как-то начала приходить домой и рассказывать мне про парня, который носил лиловую булавку для галстука и был «настоящим джентльменом».

-- Ох, он такой добрый!

Я слушал истории про него каждый вечер.

-- Ну, -- спрашивал я, -- как сегодня поживает наша старая Лиловая Булавка?

-- О, -- отвечала она, -- знаешь, что произошло?

-- Нет, крошка, потому и спрашиваю.

-- Ох, он ТАКОЙ джентльмен!

-- Ладно. Ладно. Что произошло?

-- Знаешь, он так много страдал!

-- Конечно.

-- Знаешь, у него жена умерла.

-- Нет, не знаю.

-- Не будь таким развязным. Я тебе говорю, у него умерла жена, и он истратил 15 тысяч долларов на ее лечение и похороны.

-- Хорошо. И?

-- Иду я по коридору. А он навстречу. Мы встретились. Он посмотрел на меня и говорит со своим турецким акцентом: «Ах, вы такая прекрасная!» И знаешь, что он сделал?

-- Нет, крошка, расскажи. Рассказывай скорее.

-- Он поцеловал меня в лоб, слегка, так легко. И пошел дальше.

-- Я могу тебе про него кое-что рассказать, крошка. Он слишком кино насмотрелся.

-- Откуда ты знаешь?

-- То есть как?

-- Он владелец кинотеатра для автолюбителей. Он им управляет каждый вечер после работы.

-- Оно и видно, -- сказал я.

-- Но он такой джентльмен! -- сказала она.

-- Слушай, бэби, я не хочу делать тебе больно, но...

-- Но что?

-- Слушай, ты мещанка. Я в 50 местах работал, может в ста. Я нигде надолго не задерживался. Вот что я пытаюсь сказать: в конторах по всей Америке играют в определенную игру. Людям скучно, они не знают, чем заняться, поэтому играют в конторскую романтику. В большинстве случаев это ничего не значит, кроме препровождения времени. Иногда им удается выхарить поебку-другую на стороне. Но даже так это просто легкое развлечение, вроде кегельбана, телевизора или новогодней вечеринки. Ты должна понять, что это ничего не означает, и тогда тебе не будет больно. Ты понимаешь, что я имею в виду?

-- Я считаю, что мистер Партизян искренен.

-- Ты на эту булавку наколешься, крошка, не забывай, что я тебе сказал. Осторожнее с этими пройдохами. Это такая же туфта, как свинцовая монетка.

-- Он не туфта. Он джентльмен. Настоящий джентльмен. Если б только ты тоже был джентльменом.

Я опустил руки. Сел на кушетку, взял свой листок с планом и попытался выучить наизусть Бульвар Бэбкок. Бэбкок делился на 14, 39, 51, 62. Какого черта? Я что, не смогу это запомнить?

Наконец, мне дали выходной, и знаете, что я сделал? Я встал пораньше, пока Джойс не вернулась, и пошел на рынок немного подзатариться, и может быть, я спятил. Я прошел рынок насквозь и вместо того, чтобы купить славный красный бифштекс или даже кусок курицы для жарки, знаете, что я сделал? Я выкинул два очка и зашел в восточную секцию, где начал набивать корзинку осьминогами, водяными пауками, улитками, морской капустой и так далее. Кассир странно на меня посмотрел и стал выбивать чек.

Когда Джойс вернулась вечером домой, у меня все уже стояло на столе. Морская капуста, в ней немного паука и кучки маленьких, золотистых, жаренных в масле улиток.

Я завел ее в кухню и показал добро на столе.

-- Я приготовил это в твою честь, -- сказал я, -- как посвящение нашей любви.

-- Что это за говно, к чертовой матери? -- спросила она.

-- Улитки.

-- Улитки?

-- Да, неужели ты не понимаешь, что многие века люди на Востоке жили только этим и ему подобным? Давай отдадим им дань и отдадим дань себе. Они поджарены в масле.

Джойс вошла и села.

Я начал закидывать улиток себе в рот.

-- Черт побери, да они хорошие, крошка! ПОПРОБУЙ!

Джойс протянула руку и вилкой положила одну в рот, разглядывая оставшихся на тарелке.

Я набил рот вкусной морской капустой.

-- Хорошо, а, крошка?

Она пережевывала улитку.

-- Поджарены в золотом масле!

Я подхватил несколько рукой и отправил в рот.

-- Столетия на нашей стороне, крошка. Мы не сможем пролететь!

Она, наконец, проглотила свою. Потом обследовала остальных на тарелке.

-- У них у всех крохотные жопки есть! Это кошмар! Кошмар!

-- Что кошмарного в жопках, крошка?

Она прижала ко рту салфетку. Вскочила и понеслась в ванную. Ее начало рвать. Я верещал ей из кухни:

-- ЧЕМ ТЕБЕ НЕ НРАВЯТСЯ ЖОПЫ, КРОШКА? У ТЕБЯ ЕСТЬ ЖОПА, У МЕНЯ ЕСТЬ ЖОПА! ТЫ ИДЕШЬ В МАГАЗИН И ПОКУПАЕШЬ РЕСТОРАННЫЙ БИФШТЕКС, У КОТОРОГО ТОЖЕ БЫЛА ЖОПА! ЖОПЫ ПОКРЫВАЮТ ВСЮ ЗЕМЛЮ! У ДЕРЕВЬЕВ В НЕКОТОРОМ СМЫСЛЕ ТОЖЕ ЕСТЬ ЖОПЫ, НО ТЫ ИХ НЕ НАЙДЕШЬ, ОНИ ПРОСТО СБРАСЫВАЮТ ЛИСТВУ. ТВОЯ ЖОПА, МОЯ ЖОПА, МИР ПОЛОН МИЛЛИАРДОВ ЖОП. У ПРЕЗИДЕНТА ЕСТЬ ЖОПА, У МАЛЬЧИШКИ С МОЙКИ МАШИН ТОЖЕ ЕСТЬ ЖОПА, И У СУДЬИ, И У УБИЙЦЫ ЕСТЬ ПО ЖОПЕ... ДАЖЕ У ЛИЛОВОЙ БУЛАВКИ ЕСТЬ ЖОПА!

-- Ох, прекрати! ПРЕКРАТИ!

Она траванула снова. Мещанка. Я открыл бутылку саке и хлебнул.

Это случилось примерно неделю спустя, около 7 утра. Мне обломился еще один выходной, и после двойной смены я прижимался к заднице Джойс, к ее жопке, спал, поистине спал, как вдруг затренькал дверной звонок, я встал и пошел открывать эту дрянь.

Там стоял маленький человечек при галстуке. Он сунул мне в руку какие-то бумаги и убежал.

То была повестка на развод. Тю-тю мои миллионы. Но я не рассердился, поскольку все равно на ее денежки никогда не рассчитывал.

Я разбудил Джойс.

-- Что?

-- Ты не могла устроить мне подъем в более пристойное время?

Я показал ей бумаги.

-- Прости меня, Хэнк.

-- Все в порядке. Надо было просто мне сказать. Я бы согласился. Мы бы просто пару раз потрахались и посмеялись, повеселились бы, в общем. Я такого не понимаю. А ты всю дорогу знала. Будь я проклят, если я понимаю баб.

-- Слушай, я подала на развод, когда мы с тобой поссорились. Я подумала, что если буду ждать, пока не остыну, то никогда этого не сделаю.

-- Ладно, крошка, честная женщина достойна восхищения. Это Лиловая Булавка?

-- Лиловая Булавка, -- ответила она.

Я рассмеялся. Довольно печальным смехом, надо признать. Но он прозвучал.

-- Догадаться нетрудно. Однако у тебя с ним будут хлопоты. Я желаю тебе удачи, бэби. Знаешь, я многое в тебе любил, не только твои деньги.

Она заплакала в подушку, лежа на животе, вся сотрясаясь. Просто девочка из маленького городка, избалованная и замороченная. Вот она трясется, плачет, ничего в этом фальшивого. Ужасно.

Одеяла сползли и упали на пол, и я смотрел на ее белую спину, лопатки торчали, как будто хотели вырасти в крылья, протыкали изнутри кожу. Маленькие лопаточки. Она была беспомощна.

Я забрался в постель, погладил ее по спине, ласкал ее, ласкал, успокоил -- и тут она разрыдалась снова:

-- О, Хэнк, я люблю тебя, люблю тебя, мне так жаль, прости меня прости меня прости!

В самом деле на дыбу вздернули.

Через некоторое время я начал чувствовать себя так, как будто это я с ней развожусь.

Затем мы хорошенько трахнулись в честь старых добрых времен.

Ей остались домик, собака, мухи и герань.

Она даже помогла мне собрать вещи. Аккуратно сложила мне в чемоданы штаны. Упаковала трусы и бритву. Когда я собрался уходить, она снова расплакалась. Я укусил ее в ухо, правое, и спустился по лестнице вместе с барахлом. Залез в машину и начал кататься по улицам в поисках вывески «Сдается».

Это не показалось мне непривычным занятием.

Полный тескт перевода романа читайте на http://www.vladivostok.com/Speaking_In_Tongues

Сетевая Словесность:
Архивы конкурса Арт-Тенета 1997

Speaking in Tongues
Лавка Языков

ПОЧТАМТ

Роман Чарлза Буковски

Сетевая Словесность / Сетература:

Конкурс русской сетевой литературы
АРТ-ТЕНЕТА 1997
(Архив)

Сетевая Словесность:Архивы конкурса Арт-Тенета 1997

Speaking in Tongues Лавка Языков

ПОЧТАМТ

Роман Чарлза Буковски

Сетевая Словесность / Сетература:

Конкурс русской сетевой литературыАРТ-ТЕНЕТА 1997(Архив)

Сетевая Словесность:
Архивы конкурса Арт-Тенета 1997

Speaking in Tongues
Лавка Языков

Конкурс русской сетевой литературы
АРТ-ТЕНЕТА 1997
(Архив)