Перевод: Николай Е. Кириллов
Графика: Михалыч
| Алхимия метаморфоз В той стороне, где сны клубятся Причастье новое святое Коль веруешь... |
Там-то и нашел ее Руди восемь месяцев спустя. В громоздкомзловещем доме на Западной Авеню в Эл-Эй, где она жила с ними всеми.Не только с Джонахом - со всеми.
Ноябрь в Эл-Эй, незадолго до заката. Необычайно промозгло, дажездесь, на открытом солнцу склоне. Руди сошел с тротуара, остановился.Все вокруг, казалось, исполнено готической жути. Лужайка выстриженалишь наполовину; посреди неоконченной полосы брошена ржавая газонокосилка.Похоже, траву стригли для успокоения сердитых обитателей двухмногоквартирных домов, возвышавшихся по обе стороны приземистогостроения. (И еще, странно... жилые здания были выше, старый домсгорбился между ними, и все-таки он подавлял их. Странно.)
Картон, вставленный в окна.
Опрокинутая детская коляска перед крыльцом.
Дверь, сколоченная из разномастных обрезков.
Тяжелое дыхание тьмы.
Руди поправил на плече небольшой рюкзак. Его пугал этот дом. Страхстудил кровь, беспричинная паника разрасталась в сердце, словнопочуявшем вкрадчивое приближение чего-то большого и бесформенного.Прикидывая пути отступления, он оглядел закоулки быстро темневшегонеба. Но идти можно было только вперед.
Там Кристина.
Дверь открыла другая девушка. Она молча смотрела на него, длинныевыбеленные волосы падали на лицо.
Взгляд сквозь завесу из перекиси и грязи.
У нее дернулась щека и язык хищно пробежал по уголкам губ, когдаРуди наконец собрался с духом и попросил позвать Крис. Он бухнулрюкзак оземь.
- Позови, пожалуйста, Крис, - нетерпеливо повторил он.
Блондинка повернулась и скрылась в сумрачном коридоре древнегоуродливого дома. Руди остался в дверях и тут, точно девушка служилапреградой и с ее уходом преграда эта исчезла, его ударил, какпощечина, резкий запах. Марихуана.
От непроизвольно глубокого вздоха сразу закружилась голова. Рудиотшатнулся было к последним лучам солнца, пробивавшимся из-замногоэтажек, но свет уже померк, а в голове все еще шумело, ион двинулся вперед, волоча за собой рюкзак. Он не помнил, какзакрыл дверь, но, обернувшись, увидел ее закрытой.
Крис он нашел на третьем этаже, в темном чулане, у стены. Левойрукой она поглаживала поблекшего розового лоскутного кролика,согнутый мизинец правой - во рту, всасывающем последние чудесаприхода. В чулане витало бесконечное разнообразие ароматов: бесцеремоннаявонь давно не стиранных носков, амбре шерстяных вещей, на которыхот сырости завелась плесень; швабра любезно распространяла тяжелыйдух слежавшейся пыли. И забивавший все запах травки, на которойКрис сидела неизвестно как давно и засела крепко. Крепче некуда.
- Крис?
Она медленно приподняла голову, посмотрела в его сторону, и, струдом сосредоточив на нем взгляд, заплакала:
- Уходи.
В обманчивой тишине полного шорохов дома, сзади и над ним,в темноте, вдруг яростно забили по воздуху кожистые крылья, затемвсе стихло.
Переполненный внезапно нахлынувшей жалостью, Руди опустился наколени. Ему отчаянно захотелось достучаться до нее, поговорить.
- Крис... прошу тебя...
Она отвернулась и рукой, сжимавшей кролика, неуклюже ударила его.Промахнулась.
Руди готов был поклясться, что где-то справа в коридоре третьегоэтажа пересчитывают тяжелые золотые монеты. Но едва он полуобернулсяи выглянул из двери, прислушиваясь, звук пропал.
Крис, вымученно улыбаясь, попыталась спрятаться в глубине чулана.Руди развернулся и пополз за нею на четвереньках.
- Кролик, - вяло произнесла она, - ты раздавил кролика.
Он глянул вниз: из-под правого колена виднелся свалявшийся мехкроличьей головы.
Крис неприязненно посмотрела на него, когда он отшвырнул игрушкув угол.
- Ты все такой же, Руди. Уходи.
- Я демобилизовался, Крис. Меня отпустили по состоянию здоровья.Я хочу, чтобы ты вернулась, Крис, пожалуйста.
Не желая слушать, она отодвинулась подальше и закрыла глаза. Некотороевремя он еще шевелил губами, будто припоминая нужные слова, нотак ничего и не сказал, лишь зажег сигарету и уселся на рюкзакв дверях чулана. Он курил и ждал, когда она вернется к нему. Онждал уже восемь месяцев, с тех пор, как его призвали и она написала:«Руди, я буду жить с Джонахом в Холме».
Очень тихий звук затаился в беспредельно черной тени, там,около верхней ступеньки лестницы между вторым и третьим этажами.Хихикающие трели хрустального клавесина. Руди понимал, смеютсянад ним, но не мог покинуть свой пост.
Крис разлепила глаза и окинула Руди недобрым взором:
- Чего пришел?
- Мы собирались пожениться.
- Вали отсюда.
- Я люблю тебя, Крис. Прошу тебя.
Она пнула его ногой. Совсем не больно, но достаточно красноречиво.Руди поднялся и медленно вышел.
Джонах сидел внизу, в гостиной. Блондинка, открывшая дверь, хлопотала,стаскивая с него штаны. Тот, неодобрительно покачивая головой,лениво отмахивался. Стоявший на полке магнитофон наигрывал «Большуюярко-зеленую прогулочную машину» Саймона и Гарфункеля.
- Тает, - нежно проговорил Джонах, - тает,- и указал натяжелое потемневшее зеркало над камином. Очаг был забит непрогоревшимивощеными пакетами из-под молока, конфетными фантиками, самиздатоми кошачьими ковриками. Зеркало казалось тусклым и холодным.
- Тает! - завопил вдруг Джонах, заслоняя глазарукой.
- Вот черт! - выругалась блондинка, сдаваясь, и подошла к Руди.
- Что с ним? - поинтересовался он.
- Опять капризничает. Ну и подлец же он порой.
- Да, но что все-таки с ним?
Та пожала плечами:
- Ему кажется, что у него лицо плавится. Об этом и говорит.
- Это из-за марихуаны?
В ее глазах мелькнуло подозрение:
- Мари...? Э, ты откуда?
- Я друг Крис.
Блондинка еще раз испытующе глянула на него, опустила плечи ирасслабилась. Приняла его.
- Я подумала, может ты случайно забрел, а может из полиции, понимаешь?
На стене у нее за спиной висел некогда яркий плакат Среднеземьяс выцветшей дорожкой, оставленной ежеутренне заглядывавшим солнцем.Руди неловко огляделся. Он не знал, что теперь делать.
- Я собирался жениться на Крис. Восемь месяцев назад, - сказалон.
- Хочешь трахнуться? - спросила блондинка. - Когда у Джонахаприход, ему все до фени. А я с утра на одной коке, и сейчас внатуре хочется.
Пошла новая запись, и Стиви Уандер, выдув из гармошки мелодию,запел «Я был рожден для ее любви».
- Мы с Крис обручены, - печально заметил Руди. - Собиралисьпожениться, когда закончится основной курс. Но она решила переехатьсюда, к Джонаху, а я не хотел давить. Так прождал восемь месяцев,а теперь демобилизован.
- Ну так хочешь или нет?
В столовой на полу. Oна положила под себя сатиновую подушку: «Сувенирс Ниагары, Нью-Йорк».
Когда он вернулся в гостиную, Джонах сидел на софе и читал «Игрув бисер» Гессе.
- Джонах? - позвал Руди. Джонах оторвался от книги, но Рудиузнал не сразу.
Узнав же, похлопал по софе рядом с собой. Руди подошел и сел.
- Где пропадал, Руди?
- В армии.
- Лажа.
- Чуть не сдох.
- А сейчас все? В смысле насовсем?
Руди кивнул:
- Угу. По здоровью.
- Это хорошо.
Некоторое время они сидели молча. Джонах дернул головой и заговорилсам с собой:
- Да ты не так уж и устал...
Руди решился:
- Послушай, Джонах, что случилось с Крис? Ты же знаешь, мы собиралисьпожениться восемь месяцев назад.
- Она где-то здесь, - ответил Джонах.
Из кухни, смежной с комнатой, где спала под обеденным столомблондинка, донесся звук раздираемого мяса. Он долго еще не смолкал,но Руди смотрел в окно - большое, выступавшее наружу окно-фонарь.Там, на тротуаре, возле тропинки, ведущей к крыльцу, человек в темно-серомкостюме разговаривал с полицейскими. Потом махнул в сторону этогооказавшегося таким вместительным изнутри дома.
- Джонах, можно Крис уйдет?
Джонах разозлился:
- Слушай, парень, никто ее тут не держит. Она торчит тут с намисо всеми, и ей нравится. Сходи, спроси сам. И не лезь ко мне.
Двое полицейских двинулись ко входной двери. Руди встал и пошелоткрывать. Те улыбнулись, увидев его форму.
- Чем обязан? - сухо осведомился Руди.
Один из них спросил:
- Вы живете здесь?
- Да, - кивнул Руди, - меня зовут Рудольф Боекель.Чем могу помочь?
- Мы хотели бы войти и поговорить с вами.
- У вас есть ордер?
- Мы не собираемся производить обыск, просто хотим поговорить.Cлужите в армии?
- Недавно демобилизован. Решил проведать семью.
- Можно войти?
- Нет, сэр.
Другой полицейский заметно нервничал:
- Это то место, которое называют «Холм»?
- Кто? - удивился Руди.
- Ну, соседи сказали, что это «Холм», и что тут случаютсявесьма буйные вечеринки.
- Вы слышите что-нибудь?
Полицейские переглянулись и Руди добавил:
- Здесь всегда очень тихо. Моя мать умирает от рака желудка.
Ему позволили остаться, ведь он умел разговаривать с теми, ктоприходил снаружи. Кроме Руди, каждую неделю выбиравшегося за едойи на поиски работы, никто не покидал Холм. Здесь и в самом делебыло довольно спокойно. Только иногда от задней двери, где раньшебыла комната прислуги, раздавалось рычание. Да что-то плескалосьв подвале, шлепало мокрым о камни.
То была целая вселенная, ограниченная с севера ЛСД и дитраном,кокаином и пейотлем с юга, травкой и «красными шариками»с востока, а с запада - седативами и амфетамином. Одиннадцатьчеловек жило в Холме. Одиннадцать и Руди.
Он слонялся по комнатам, изредка встречая не желавшую разговариватьКрис. Лишь однажды она спросила, съезжал ли он хоть раз от чего-нибудь,кроме любви. Он не нашелся с ответом, пробормотал смущенно:
- Прошу тебя...
А она обозвала его «правильным дураком» и ушла в сторонулестницы на мансарду. Сверху донесся писк, будто мышь терзали.В доме жили коты.
Он не знал, зачем живет тут, не мог понять, почему хочет остатьсяона. В голове стоял постоянный звон и порой казалось, что стоитнайти нужные слова - и Крис тотчас уйдет с ним.
Он разлюбил свет. От него болели глаза.
Никто между собой помногу не разговаривал. Все спешили пойматькайф, групповой кайф, отъехать как можно дальше. В этом смыслеони друг о друге заботились.
Руди был последним звеном, соединявшим их с внешним миром. Онкому-то написал - родителям, другу, в банк, кому-то - и у нихпоявились деньги. Не много, хотя на еду и квартплату хватало.Но он настоял, чтобы Крис была с ним полюбезнее.
Все вместе они заставили ее быть полюбезнее, и теперь она спалас ним в каморке на третьем этаже, куда он кинул свои газеты ирюкзак. Руди лежал там целыми днями, если не надо было выходитьза чем-нибудь из дома, и читал короткие заметки о крушениях поездови попытках изнасилования в пригороде. А Крис время от времениприходила к нему и они предавались любви.
Как-то ночью она уговорила его проглотить две большие капсулы,заряженные пятнадцатью сотнями миллиграммов эфедрина, и он вразудлинился до шести миль, будто сливочная тянучка. Он стал добротныммедным проводом, до краев полным электричества, пронзившим ееплоть. Она выгнулась под током, хлещущим сквозь него, и обмякла.Все глубже погружался он в нежность, зачарованный видением смолистогоствола, вызванным ее слезами, проступавшими из дымки вокруг.Он медленно скользил вниз, вращаясь, кружась беспечным листом,поддерживаемый шепотом голубизны, паутинкой тянувшейся из еготела. Влажные своды хрустального грота с величественной колоннадой,терявшейся вдали, вздрагивали от ударов ее сердца, и когда ондотянулся до них теплой сталью кончиков пальцев, она глубоко вздохнула,обдувая его снизу вверх, а он все плыл, покачиваясь, сквозь легкуюмускусную вуаль.
Что-то настойчиво билось под ним, вселяя страх, пока он опускался.Визгливые завывания грозящего разбить его.
Липкие объятья ужаса.
Ужас вцепился в него, ударил с размаху, горло судорожно сжалось,когда он попытался ухватиться за вуаль, а та рвалась, рваласьв его руках. И он падал, все быстрее и быстрее, и боялся!
Темно-лиловые взрывы вокруг и вопли того, что хочет его, ищетего, пульсируя глубоко в глотке зверя, чьего имени он не в силахбыл произнести, - и он услышал ее крики, ее вопли и визг подсобой, и жуткий грохот рухнувшего где-то внутри...
Тишина.
Длилась одно мгновенье.
А потом звучала нежная музыка, не требовавшая ничего, кроме невнимания.Так они лежали, прижавшись друг к другу под палящим светом бледнойлуны, убаюканные мягким плеском струящегося сквозь них времени.
После этого Руди редко выходил на свет. По магазинам он ходилночью, в темных очках. Ночью он выносил мусор, подметал тропинку,постригал ножницами лужайку, поскольку газонокосилка раздражалабы жителей соседних домов (чьи жалобы в полицию прекратились:в Холме почти всегда было тихо).
Руди заметил, что давно уже не встречал кое-кого из одиннадцатиобитателей Холма. Но звуки вокруг него, над ним и под ним слышалисьвсе чаще и чаще.
Со временем одежда стала велика. Он оставил себе только подштанники.Кисти и ступни постоянно болели. Суставы пальцев опухли, частопохрустывали и приобрели ярко-малиновый цвет.
В голове неумолчно жужжало. Деревянные стены и балки пропиталисьнеотвязным запахом дури. Особенно досаждал зуд в кончиках ушей.Руди снова и снова перечитывал газеты, содержание которых навечновпечаталось в память, вытеснив воспоминания о том, как онработал механиком в гараже: теперь казалось, что это случилосьнеимоверно давно.
Когда в Холме отключили электричество, Руди не расстроился -теперь он предпочитал темноту. Но отправился сообщить об этомостальным.
И никого не нашел.
Все пропали. Даже Крис, которая, казалось, все время была где-торядом.
Услышав плеск в подвале, он крадучись спустился в темноту. Подвалзатопило. Там был один из них. Тот, кого когда-то звали Тедди.Он был прикован к осклизлой стене неподалЈку от слабо пульсировавшегофиолетовым светом камня, напоминавшего кровоподтек. Его плетьюсвисавшая рука слабо качалась в такт невидимому течению. По водепробежала рябь, он резко дернулся, выхвативизвивающееся чешуйчатое существо и быстро прижал его к обрамленномувздувшимися венами влажно отблескивавшему темно-кровавому провалу,со всхлипом отправив пронзительно завизжавшую жертву внутрь.
Руди вернулся наверх. На первом этаже он нашел ту, что была блондинкой;ее звали Адриана. Она лежала на столе, тонкая и белая, как скатерть,а еще трое из тех, кого он не видел уже очень давно, впились внее своими трубчатыми зубами и через полости в них тянули желтуюжижу из раздувшихся гнойников, некогда бывших ее грудями и ягодицами.Лица у них были очень большими, а глаза казались пятнами сажи.
Взбираясь на второй этаж, Руди еле увернулся от того, кого звалиВиктор. Тот тяжело летел на ребристых кожистых крыльях. В зубахон держал кошку.
На лестнице Руди наткнулся на тварь, издававшую звук считаемых монет.Только она не считала монеты. Руди старался не смотреть туда. Его тошнило.
Крис он обнаружил в мансарде. Она проломила череп существу, хихикавшему,словно клавесин, и высасывала оттуда сырые мозги.
- Крис, мы уходим, - сказал Руди.
Она протянула руку и щелкнула по нему длинными острыми грязныминогтями. Он зазвенел, как хрусталь.
На стропилах мансарды, скорчившись горгульей, спал Джонах. Егочелюсти были выпачканы зеленым, в когтях виднелось что-то волокнистое.
- Крис, пожалуйста, - настойчиво попросил Руди.
Голова гудела.
Уши чесались.
Крис покончила с густым зеленым содержимым черепа притихшего маленькогосущества и лениво оттолкнула вялое тельце волосатыми руками.
Усевшись на задние лапы, она подняла к Руди свою вытянутую меховуюмордочку.
Руди бросился прочь.
Он бежал вприпрыжку, суставы пальцев стучали по полу. За спинойрычала Крис. Он скатился на второй этаж, затем на первый, гдепопытался залезть на стул возле камина, чтобы посмотреть на себяв зеркало при свете луны, пробивавшемся сквозь засиженное мухамиокно. Сейчас на окне, ловя мух языком, сидела Наоми.
Он в отчаяньи карабкался на стул, желая взглянуть на себя. И,очутившись перед зеркалом, увидел, что стал прозрачным, что внутриу него ничего нет, что уши заострились и на кончиках обросли шерстью.Ставшие огромными глаза болели от отраженного света.
Потом он услышал позади себя рычание.
Маленький стеклянный гоблин обернулся и зазвенел, как дорогойхрусталь, когда волк-оборотень притронулся к нему.
Вервольф спросил без всякого интереса:
- Ты торчал от чего-нибудь, кроме любви?
- Прошу тебя, - взмолился маленький стеклянный гоблин, когдаогромная волосатая лапа дзенькнула по нему, разбив на миллионмыслящих сверкавших радужных осколков, рассыпавшихся по маленькойзамкнутой вселенной, которой был Холм, жужжа и звеня в темноте,сочившейся сквозь безмолвные деревянные стены...
