Критический обзор стихотворений, представленных на конкурс Арт-Тенета-97
Вячеслав Гаврилов
Начнем, пожалуй, с "Поля и Анны" Вячеслава Гаврилова, а эпиграф здесь уместен, я думаю, такой: "Корова мне кашу варила,
Дерево сказку читало,
А мертвые домики мира
Прыгали словно живые." (Н. Заболоцкий, "Искусство")
В тридцатые годы в Ленинграде издавалось два дадаистских журнала, назывались они "Еж" и "Чиж". Читали эти журналы дети. Взрослые в Советской России к дадаизму не прикалывались. "бах для нее - мышка
менделеев - чижик в клетке", -
как это знакомо, когда я был маленьким, я до дыр зачитал книжку, спасенную моей мамой из блокадного Ленинграда, самодельную книжку из вырезок из "Ежа" и "Чижа". Я до сих пор помню сказку (комикс) про плаванье лентяев на остров кочарудов, стихи Заболоцкого, стихи Вячеслава Гаври... Нет, стоп, я их не с тех пор помню, я их совсем недавно прочитал. Это какой-то странный эффект, это дежавю, это ложная память, как описал это явление один известный поэт: "вчера у анны кабана зарезали сегодня - поль стал цезарем".
Мне цитировали стихи Хармса, но я не помню, чтобы в этой книжке были стихи Хармса, там были такие стихи: "поль спросил анну:
ночевала ли ты с другими и сколько их было?
что за предметы ты в школе любила?
любишь ли ты мужа своего,
как мужа своего?
люблю ли я, поль, жену свою, клару?
анна сказала: не знаю."
Недетская, говорят, тема, да я понимаю, что детям это неинтересно, но это французы считают дадаизм взрослым явлением, а мы в России всю правильную правду знаем, мы знаем, что это детские стихи, потому что, читая эти стихи, возвращаешься в детство, вспоминаешь детские приговорки и детские считалки: "анна спросила поля: поль, я не люблю стирать,
не умею готовить.
и более того, поль,
если бы можно было
вообще никогда не притронулась к мылу,
только руки и тело свое я бы мыла.
и еще: у меня есть муж
он обьелся груш."
А почему, собственно, не детская? Я вот, например, материться начал лет, наверно, в пять, проблемы взаимоотношения полов меня заинтересовали лет в семь, и, если бы мои любимые "Еж" и "Чиж" опубликовали эти стихи в тридцатые годы, я бы прочитал в моей любимой книжке с пониманием: "Филосовская пауза и снова
орган попадает в анну
анна не может вздохнуть:
падает навзничь - на грудь
лежит на груди без чувств и такие слова слетают с ее уст:
о, какую музыку играет Заратустра!"
И, несмотря на мои десять лет, припомнил бы другое стихотворение, что называется по поводу: "Лежи смирно в могиле,
Великий Летатель Книзу Головой,
Мы, волки, несем твое вечное дело
Туда, на звезды, вперед!"
Ольга Ник
Стихи, как правило, пишут от недостатка слов, это парадоксально, но, может быть, именно этот парадокс придает поэзии такое очарование. Именно благодаря ему, стихи могут казаться и талантливыми, и бездарными - одновременно. Именно благодаря ему и существует поэзия.
Казалось бы, странно, для того, чтобы слова меньше стесняли поэта, он загоняет их в узкие рамки поэтических условностей - и что? Каждая строчка рождается мучительно, процесс, в целом, болезненный, зачем это?
Но я думаю, это необходимо. Ведь, на самом деле, ощущение недостатка слов - это, скорее, ощущение недостаточности обычного содержания обычных слов. От власти слова можно избавиться только отработав, обговорив, растерзав слово до полной потери смысла, потом, как из глины, лепить из этих бессмысленных слов - стихи. Прозе необходим смысл, прозе важна последовательность, поэзия злоупотребляет инверсией, поэзии необходим звук. Проза наводняет нашу жизнь знаками, поэзия готова перейти на глубокомысленное бульканье (как у Хлебникова) - лишь бы выйти за пределы знаков. Все, что требует поэт от слова - это правильный ритм, правильный темп, нужное звучание - и, возможно, неожиданность. Как, к примеру, у Пушкина - "сквозь волнистые туманы пробирается"... "луна", вот ведь нашел кому пробираться - этот зверь обычно напролом...
Поэтому, наверно, так легко испортить стихотворение - и так сложно сделать его хорошим. Ошибешься в одном слове - и прости - прощай шедевр!
Да, и главное, а откуда берется этот недостаток слов? Если все предметы имеют названия, если каждую эмоцию можно выразить словом, если в одну и ту же воду нельзя войти дважды, если иной раз на самый обычный падающий осенний лист пялишься по полчаса, если, бывает так, ничего вроде не случилось, формально - все предметы остались на своих местах, просто мир стал совсем другим.
Недостаток слов ниоткуда не берется, он - есть, наш лексикон безобразно утилитарен, а сколько слов мы знаем, так ведь, это - неважно, вон Эллочка с ее 30-ю словами как смотрелась! Тонкая, шикарная, воспитанная женщина. И рядом с нею это быдло, пусть даже и заучившее наизусть все восемьдесят томов Брокгауза-Эфрона.
Поэтому, наверно, и стараются поэты, уходят от утилитарности, чтоб "ни съесть, ни выпить, ни поцеловать..."
У Ольги Ник я нашел одно стихотворение, которое мне показалось по-настоящему сделанным, без лени, без срывов, без излишнего самолюбования: "Я стою средь леса темного..." Это очень точное стихотворение, граница стихий, очень радостное, несмотря ни на что. Возможно, оно просто вышло из-под контроля, хотелось сделать мрачноватым, а получилось - чистое и светлое, но это совсем не странно. Стихи всегда живут своею жизнью, поэту остается только правильно их произнести - и не мешать им. А эта интересная борьба между чувствами творца и чувствами его творения - она хороша, она убивает пафос, не дает простора самолюбованию, стихам это только на пользу.
"Тонкое души движенье..." тоже могло бы стать очень хорошим, но огня хватило только на первую строфу. Пафос строк:
...мечутся и стонут души наши,
так боясь вдруг обнаружить дно....
мог бы обезоружить, но, мне кажется, технически эти строки - несовершенны, стихотворение немного скомкано - а по сути оно должно было быть очень хорошим, так красиво искорка, зародившись в первой строфе, умирала в последней.
Другое хорошее стихотворение: "Душа". В нем красивые образы сочетаются с некрасивыми ("В стеклянный ящик я душу кину..." и "...Мы с нею жили как на вулкане..."). В нем строчки выверенные и сильные сочетаются с торопливыми и безнадежными ("...и шагом мерным, потупив очи, /вернулась в залу, где в тишине, /раскрылся ящик..." и "...смеяться поздно и плакать рано, /да впрочем лишь вода - слеза...") И все же, стихотворение, как мне кажется, погублено - а жаль, оно очень красиво!
И потом есть ведь еще "На смерть моего кота....". Может быть, эпитафию не стоило бы...
Но, мне кажется, это стихотворение - нечто большее, чем эпитафия. Просто перед ним идет стихотворение, названное "Подражание Ахматовой", а это названо по-другому - и именно "На смерть моего кота...." получилось таким женским, трогательным. А еще - уверенность в нем добрая. А так: "вы как настоящие взрослые коты..."
Остальные стихи мне понравились меньше, или не понравились вовсе ("случайным словом не обидеть...").
Но, возвращаясь к вступлению, ведь и эти стихи родились, когда не хватало слов, может быть, Ольге Ник хватает маленьких намеков на что-то большее, тех, которые она заложила в эти стихи, но для меня они были слишком слабы, они спрятались за ленивыми строчками - которые мог написать кто угодно, я в них не ощутил ее яркости.
А яркие, красивые образы у Ольги Ник есть, у нее есть свой стиль. Я думаю, я уверен, у нее еще будет немало очень хороших стихов.
Алексей Андреев
Раньше эти книги лежали рядом, потом одна из них переехала на почетную полку, а вторая была похоронена где-то в тумбочке. И теперь они снова рядом, но совсем по-другому, скорее даже как-то метафизически. Теперь они друг друга дополняют. Одна напевает себе под нос, постоянно перевирая слова: - You had to stand beneath my window
With your bagel and your drum
while I was waiting for the miracle -
for the miracle to come.
Другая обросла эпиграфом (правда, в самой книге его нет, но он есть в "Жидком стекле" так логично продолжающем американский цикл "Песенки шута"): The maestro says it's Mozart
but it sounds like bubble-gum
when you're waiting for the miracle
for the miracle to come
Автор первой книги в этом году не получит букера, потому что он стал слишком популярен, а букеров за это отбирают. Автор второй книги может быть получит арт-тенетовую премию, а, может, и не получит. Как я уже говорил, мне кажется, что решение жюри предсказать сложно, а представить судьбу этого решения - просто, чего бы жюри не решило, большинство будет не удовлетворено "этим идиотским решением".
Будет у членов жюри желание премировать за стихи веселые и комфортные, оно вспомнит про Вячеслава Гаврилова, будет у жюри желание отметить что-нибудь пожестче - тогда лучше Алексея Андреева кандидатуры не найти, будет у жюри... Сколько там у нас поэтов?
А стихи Алексея Андреева действительно бескомпромиссны, жестки, иногда жестоки, и, при этом, начисто лишены вульгарного "мачизмо". Нет, он, конечно, не прикидывается "облаком в штанах": "...а потом
с полудетским и полудиким лицом
то ли выла, то ли мяучила
так, чтоб трём этажам не спалось...",-
в его стихах нет озарения, нет бесконечной духовной муки, они просты и прямолинейны, даже если он говорит об очень непростых вещах:
"Думал - всё ещё лето?
глянь: лесов светофорами
время чётко размечено.
Не спеши же, следя
за дорогой,
но вслушайся в счётчик дождя.
Слышишь? - кончилось лето."
Так ведь, как правило, никакой сложности и не надо:
"Так что не торопись, мой друг.
Растирай свою тушь, а после,
если злишься - рисуй бамбук,
если счастлив - рисуй ирисы."
Поэзия Алексея Андреева - совсем не русская, такое впечатление, что русская поэтическая традиция прошла мимо Андреева (разве что за исключением кое-каких произведений Лермонтова да пары фраз из Маяковского). Алексей Андреев пишет как американец, влюбленный в японскую поэзию. На очень хорошем russian:
"отряхивая снег
с волос и капюшона,
она задерживает взгляд
на манекене
в витрине магазина для новобрачных".
И эта красивая форма, когда маленький прозаический отрывочек предшествует стихотворению, мне очень понравилась, однако, Алексей Андреев, как мне кажется, не всегда удачно сочетает прозу со стихами, например:
"Поднимаю голову - только что за окном была темнота, а теперь там проплывает огромная рыбина с золотой чешуёй. Она плывёт все медленее, почти касаясь боком стекла, и наконец совсем останавливается: "Площадь Александра Невского"." и далее по тексту - совершенно чудесное наблюдение, красивое и слегка шизовое, но при чем здесь стихотворение: "октябрь -
десять тысяч апельсинов,
взорвавшихся над тонкими руками
жонглёра..." - я не понимаю, я спрягал по-всякому текст со стихом, но у меня ничего не вышло - они живут в разных мирах: этот текст и этот стих, хотя, возможно, я действительно чего-то не понял.
А есть совершенно потрясающее сочетание двух будничных отрывков, проза: "Семья глухонемых на платформе - мать и двое детей; разговаривают жестами. У одного из детей на руках - рыжий котёнок. Ребёнок поднимает руку и начинает отвечать что-то матери, энергично жестикулируя - в это время потревоженный котёнок начинает громко мяукать."
И поэзия, другой взгляд, возможно это и есть тот самый котенок, пытающийся докричаться до глухонемых? "Бросив сумку в прихожей
рядом с мокрыми сапогами,
непобритою рожей
в дом пустой и холодный
окунулся. И шаришь руками
по стене, как котёнок
и слепой, и голодный...
Стоп, нашёл. Без протеста
вспыхнет лампа спросонок.
И хоть что-нибудь встанет на место..."
Алексея Андреева следует прочитать хотя бы за оригинальность, на русском такого еще не было - это было на множестве языков, но не на русском:
"Но как раз тогда
губы,
двигающиеся над рядом бамбуковых трубок,
ускоряют полёт,
и мелодия, льющаяся в темноте,
поднимает с постелей лежащих без сна детей
с удивительным взглядом; расплющив о льдину окна
рты и крылья носов, они смотрят -
из тучи выходит луна
и подмигивает. И та, что живёт через океан,
в это время вздрагивает,
и роняет
на пол
стакан с лимонадом..."
Анастасия Харитонова
После совсем уж заморского Алексея Андреева хочется поговорить о чем-нибудь пронзительно-классическом, русском до плача ярославны, до дремучести черных лесов, до предутреннего вороньего грая.
Стихи Анастасии Харитоновой очень русские, это песни крещеных восточных славян, они помнят осеннюю грусть Баратынского, безумие Батюшкова, вселенский холод Тютчева и бесконечное падение Блока:
"Она глядит с тревогою прощальной
В пространство рощ, и речек, и лугов..."
"...В коляске северной летят глухие ночи,
Рука ныряет в жаркие меха..."
"...И в небо запрокинутая синь
Мощней, чем время, горше, чем полынь..."
"...В колодце плавает луна.
У дома вишня отцветает..." -
это пейзажи, это картинки, есть еще и эмоции:
"...Откуда музыка слышна,
И отчего душа страдает?.."
"...А в моей душе, наполненной печалью,
Нечто чудное светилось..."
"...А мы идем, и места нет на свете,
Куда бы мы в мечтах своих не шли..."
Анастасии Харитоновой явно нравится, очень нравится творчество Александра Блока, в ее стихах нет-нет, да промелькнет цитата, иногда даже и не цитата вовсе, просто читаешь ее стихи, а вспоминаешь... Просмотрите строчки в предыдущем абзаце, я, возможно, не прав, но вторая цитата вызывает такие ассоциации, и не говорите, что все дело "в моей душе", я читал десятки стихов и даже не совсем стихов, содержащих эту фразу (возьмите, к примеру: "В моей душе покоя нет, все время жду кого-то..." - есть контакт?) Нет, здесь родство более глубокое, я бы сказал, что эти строки предшествуют строкам маэстро, как осознание своих способностей предшествует горечи от осознания скудности собственных возможностей.
И, в то же время, эмоционально Анастасии Харитоновой ближе Георгий Иванов, сравните: "...Так черно и так мертво,
Что мертвее быть не может
И чернее не бывать,
И никто нам не поможет,
И не нужно помогать..." (Георгий Иванов, из сборника "Розы")
И: "...А у нас - ненужное терпенье,
Вечный страх, приговоренность жить..." (Анастасия Харитонова)
Или так: "...Летит зеленая звезда
Как ласточка к окну -
В счастливый дом.
И чье-то сердце навсегда
Остановилось в нем..." (Георгий Иванов, из сборника "Розы")
И: "...Как это дрожание, эта блажь,
Природа, объятая зимним сном.
И вряд ли нужен нам город наш,
Когда в нем сожжен наш дом..." (Анастасия Харитонова)
И уж совсем, наверно, спорно, но такое неожиданное изумление накатывает, когда удается заставить звучать в унисон эти строчки: "Друг друга отражают зеркала,
Взаимно искажая отраженья,
Я верю не в непобедимость зла,
А только в неизбежность пораженья.
Не в музыку, что жизнь мою сожгла,
А в пепел, что остался от сожженья" (Георгий Иванов, из сборника "Портрет без сходства")
И: "Вновь бумага под рукой,
И пишу, синице вторя.
А когда придет покой?
- После горя, после горя.
Крова нет, свободы нет.
Только тусклый снег в отчизне.
А когда прольется свет?
- После жизни, после жизни." (Анастасия Харитонова)
Стихотворение Георгия Иванова, правда, еще не закончено.. "...Мне говорят - ты выиграл игру!
Но все равно, я больше не играю,
Допустим, как поэт, я не умру,
Зато, как человек, я умираю."
Что касается игры Анастасии Харитоновой, то ей еще никто не говорит, что игру она выиграла, да и робкого "я больше не играю" мы от нее не услышали. И не хотим слышать, лично я не хочу!
Спекуляции все это. Баратынский, Тютчев, Блок, Иванов... Игры какие-то.. Стихи Анастасии Харитоновой - не архаизм, они на редкость современны и интересны, а то, что взошли они на столь богатой почве, то, что написаны они в классической строгой манере - совсем даже не недостаток, или я ошибаюсь? Или я забыл что-то? Но что? "...Ей помнится пустынный путь
И чьё-то робкое прощанье...
Но целого воспоминанья
не оживить и не вернуть..."
Сергей Ташевский
"Может быть я научусь играть на гитаре..."
Научиться играть на гитаре не сложно, очень сложно разучиться, очень сложно забыть, очень сложно не петь: "...She sends me blue valentines
All the way from Philadelphia
To mark the anniversary
Of someone that I used to be..." (TW)
Очень сложно, научившись что-то делать искренне, потом "...быть иконой в размере оклада.
Там, где, судя по паспортам - все по местам.
Дай Бог им пройти семь кругов беспокойного лада,
По чистым листам, где до времени - все по устам..." (Александр Башлачев)
А у нас пока еще - первый круг "беспокойного лада", мы еще верим, что когда мы научимся играть на гитаре, у нас: "...Улыбка станет естественной формой губ,
Слова наконец потеряют тяжелый смысл..."
В поэзии Сергея Ташевского я сначала увидел рождение блюза, попытку сочинить две песни: самую грустную и самую радостную песню в мире. И "... что-нибудь еще,
что-нибудь еще
на остальные семь нот."
И мне начало казаться, мне даже послышалось, что эти песни уже готовы зазвучать, но красивая бабочка красиво махнула красивыми крылышками - и цветок растаял, а у меня: "...По ладони, как по рельсам, идет судьба,
То она тонка, то она груба,
То ли эти руки - как два горба..."
То ли Сергей Ташевский - великий мистификатор?
А вы послушайте: "...Нелепо зарекаться от сумы,
Бояться смерти и небесной силы:
В конце концов, живем уже не мы,
А наши продолжения, посылы..."
Немножко режет слух, не правда ли? Но не вздумайте отправлять автора на курсы начинающих поэтов, лучше полюбуйтесь его венком сонетов. Насколько мне известно, из представленных здесь поэтов подобным могут похвастаться только Алик Готлиб и Сап-Са-Дэ (хотя, я многого не знаю).
А Сергей продолжает свою краткую энциклопедию мистификаций: "...А на что была благодать - разберутся в других местах,
Стой теперь на своем,
Некому подпевать, утирать ноты с листа,
Сами, слышишь, поем..."
Или все-таки так:
"...Да вот и посмеемся простужено,
А об чем смеяться - неважно,
Если по утрам очень скучно,
А по вечерам очень страшно!
Всемером ютимся на стуле,
Всем миром на нары-полати.
Спи, дитя мое, люли-люли!
Некому березу заломати." (Александр Башлачев)
Некому, вот и остается несочиненной самая радостная песня в мире. Или сочинена? Нет, пожалуй не сочинена, иначе зачем тогда Сергей Ташевский так странно и даже разочарованно говорит: "...А мы проходим сквозь стены, у которых они стоят,
Не потому что спешим - а просто времени нет -
И, подхватив мотив, который во тьме твердят,
Как бы случайно выходим на белый свет..."
То есть, песня еще не сочинена, но мотив уже есть, его нужно подхватить, и (как бы случайно?) выйти на белый свет.
А самая грустная песня уже давным-давно сочинена: "...She sends me my blue valentines
To remind me of my cardinal sin
I can never wash the guilt
Or get these bloodstains off my handa
And it takes a lot of whiskey
To take this nightmares go away
And I cut my bleedin heart out every nite
And I die a little more on each St. Valentines day
Remember that I promised I would
Write you...
These blue valentines
blue valentines
blue valentines"
Павел Бернштам
Пожалуй, пора начать с эпиграфа, тут без эпиграфа, похоже, никак: "Версификаторство - забава стариков..." (Юрий Колкер "Антивенок");
"Для новой рифмы Готовы тиф мы
В стихах воспеть,
И с ним возиться,
И заразиться,
И умереть!." (В. В. Князев "Признание модерниста") "Утомленное солнце нежносмо... нежносмо... нежносмо..." (Евгений Рейн) "A Cat's entitled to expect
These evidences of respect.
And so in time you reach your aim,
And finally call him by NAME.
So this is this, and that is that:
And there's how you AD-DRESS A CAT" (T. S. Eliot "THE AD-DRESSING OF CATS") "...Маринка, это острова
Здесь все так пишут..."
Нет, это уже не эпиграф. Это уже Павел Бернштам. Читали? Нет? Немедленно прочтите. Только сначала проштудируйте Пастернака, внимательно изучите полное собрание сочинений Бродского, песни Зыкиной послушайте (или все-таки Толкуновой?), а лучше вообще - скупите все книги из большой серии Библиотеки Поэта, выучите наизусть, а потом читайте Бернштама - иначе кайф не тот. Да, не забудьте при этом про прозу. Прозаиков тоже нужно знать, не всех, некоторых, например: "...Летят листки. Герой поет.
Рыдает Парка.
И кальвадос печально пьет
Герой Ремарка..." -
можно не знать. А лучше знать все, просто все, и иногда, развалившись в кресле, цитировать по памяти: "...Маринка, а ты читала
Что то из Роберта Бернса?
Нет? Ах какая ты дура ..."
Только не читайте Бернштама "духовной жаждою томим"ы, серафимов он признает только шестиствольных:
"...Я доволен - жратва - o'key.
Каска и автомат при ней.
Сон пацифистов суров, но тих.
Хорошо, что я не из них."
Стихи Бернштама невероятно легкие и непритязательные, расстроила меня только одна строчка: "Не вижу конец иной..." -
А потом я представил себе пьяного человека, бредущего по причалу, желающего утопиться, но постоянно падающего мимо моря. Как вы думаете, что он при этом говорил? Именно это.
А еще стихи Бернштама невероятно легкомысленны:
"...Р.Бернс любил простой народ,
Пахал нередко в поле,
Водил на праздник хоровод
И знал людское горе.
Ни Джеймса Джойса,
Ни "Му-му",
Маккартни и Бернеса, > 3 раза.
А вся Шотландия поет
Стихи родного Бернса..." -
А Россия что поет? Того же Бернса, а еще - Вийона и Окуджаву. Ну и Соловьева-Седого в тяжелые для Родины дни.
А там, глядишь, и Бернштама запоем, а чего бы не спеть, к примеру, вот эту:
"Ну как тебе здесь, Маринка?
Хозяйка, две кружки эля!
И в этой нехитрой жизни
Дни будут дни сменять.
Однажды английский парень,
Хороший английский парень.
Простой Робин Гуд случайно
Из лука убьет меня."
Я бы спел. Пойду спою. Прямо сейчас, ночью. На балконе, негромко, чтоб только овчарка соседская услышала. Она подпоет...
Сергей Астрагал
Трансформация музыки и литературы началась одновременно, где-то в середине 19-ого века. Но литература изменялась быстрее, намного быстрее.
А в начале 20-ого века музыки не стало. Не стало единой "музыки". Музыка распараллелилась. И год от году эта распараллеленность все усугублялось. При этом ни одно из течений, существоваших в том или ином виде в начале 20-ого века, не умерло (я не говорю о средневековой музыке или о барокко, вымерших эволюционным путем намного раньше). Музыку расщепили. Джазмен не станет подражать Гайдну, рок'н'ролльщик научится играть в джазовой манере, но даже не будет пытаться вникнуть в мелодический и ритмический стиль диксиленда. Юный Кисин презрительно поморщится, услышав, какие звуки извлекает из своего инструмента обдолбанный растман.
Если бы удалось расщепить прозу, водораздел прошелся бы по романам Бальзака, Достоевского и Толстого. Проза устояла, даже такие признанные гении "сдвинутого" письма, как Саша Соколов или e.e. cammings, время от времени позволяют себе весьма классического вида пассажи. Что касается массовой литературы, то она практически не изменилась, разве что язык стал попроще, поразговорнее.
К поэзии это не относится. На процессы, формирующие облик современной поэзии слишком сильно влияет музыкальный бардак, при этом поэзия, как и проза, паразитирует на языке, в мире слов, мир звуков поэзии недоступен, только жалкие его рудименты - ритм и рифмы.
Такая раздвоенность приводит к утрате целостности в творчестве современных поэтов. Не имеет значения, крылаты ли стихи, благозвучны ли, красивы ли - надежные рецепты успеха образца золотого XIX-ого века не работают. Поэты в растерянности озираются по сторонам, сбиваются в кучки, нередко начинают писать невероятно убогие стихи чужими словами, реже изобретают свои оригинальные рецепты. Некоторые (подобно Бродскому) занимаются бесконечными манипуляциями с семантиками, некоторые творят неологизмы, расчленяя и склеивая слова (тот же e.e. cammings)... Методик приближения к точному слову очень много, но только приближения. Это как гора без вершины... "...
Милорд де Железняк берет компас,
И пальцем стрелку к "Северу" подводит,
И так неоспоримо "Юг" находит,
Что все, раскрыв глаза, вокруг стоят.
...
И боцман Палуба присвистнул и сказал:
Мы сбились с курса, это грех великий,
В деревне этой верно есть вокзал,
А на пероне продавцы клубники...
..."
Самарский поэт Сергей Астрагал не экспериментирует со словами, практически не изобретает неологизмов, Сергей Астрагал пишет стихотворения-матрешки: в каждом маленьком четверостишье - четыре больших: "ходил пешком под трон...", "...срывайте мрамор с греческих богинь...", "...карма корыта...", "...жизнь прошла... Прошла прекрасно...", "...Ты зови меня по имени сколько хочешь, Видимо не в имени тайна."
Бродский считал что слова должны почитать поэта как работодателя, Сергей Астрагал - отвратительный карлмарксовский капиталист эпохи индустриализации, слова в его стихах вынуждены работать за двоих, в очень неудобном положении, иногда выполняя совершенно не свойственные им функции. "Может жить уже не стоит,
Стоит спрашивать деревья,
Поворачивать в Египет золотые облака,
Время дверь вот-вот закроет,
Удалившись в подземелья,
Красным волком сердце воет,
Это даже не тоска..."
Сергей очень напряженно экспериментирует с ритмом, не всегда, как мне кажется, удачно, хотя иногда:
"Но уши душ заглушками забиты,
Заглушки сделаны из гордости
За Юрку, который вылетел
В трубу, но не забыт...
Его скелет из космоса
Мне подал руку, а в ней
Копейка медная лежит!.
..."
Стихи Сергея Астрагала на самом деле очень лиричны, хотя благородные девицы плакать над ними, скорее всего, не будут. Да в общем, и не барское это дело, слезы лить, если хорошенько подумать: "...Остатки света тлеют в облаках ...
Редеют толпы, шум смолкает,
Хоть собирай печаль в рукав,
И тишина все нарастает...
Деваться некуда, июль!
Едва дыша целую вечер.
Я оказался на краю с цветком в руке...
P.S : Мне больше не с чем.
..."
Мне тоже не с чем. Мне очень понравились стихи Сергея Астрагала, расстроило только одно: он даже не пытается скрыть, что у горы нет вершины, но он все равно предлагает читателям карабкаться на гору. Просто потому, что обратной дороги, как принято здесь считать - нет: "...Горе мне, ведь я не знаю
жив я или уже умер,
Разве так собаки лают ,
Началась ли эра смеха,
Кончилось ли время мумий..."
Владимир Медведев
"Немец Томас Манн в те годы крушения людского вел через океан в Америку с фашистской родины - шкаф белого
дерева, письменный стол и диван, чтоб давить его
задницей. Не считая трех танкеров, пиджаков, галстуков и
носков. Это - реалист, нобелиат." (В. Соснора "Жизнь и один раз...")
Да и что это, собственно, такое, современная поэзия?
Может быть, "THE BLUE LAGOON ANTHOLOGY OF MODERN RUSSIAN POETRY in 13 volumes by Konstantin K.Кuzminsky Gregory L. Kovalev, Oriental Research Partners, Newtonville, Mass. АНТОЛОГИЯ НОВЕЙШЕЙ РУССКОЙ ПОЭЗИИ У ГОЛУБОЙ ЛАГУНЫ в 13 томах. Константин К.Кузьминский и Григорий Л. Ковалев"?
Или вот такие шедеврики: "Нас с тобой, твой друг, не увидят вместе,
Мы ляжем по разные стороны полос..." ("МТ")
Или: "Никого не жалко, ничего надолго,
День как день, ночь как ночь..." ("Аукцыон")
Или: "...Я живу в ожидании чуда, как маузер в кобуре <...>
Ключи у рака, а рак - на горе..." ("Сплин")?
Или, может, материалы конкурса "арт-тенета" наиболее полно отражают содержание и пафос современной поэзии?
И только в непрерывности линий, тянущихся из прошлого в будущее, сомневаться не приходится, линию Анри Волохонского продолжают Хвост и музыканты группы "Аукцыон", простота Мандельштама, смутное дыхание обэриутов превращаются в невесомость и прозрачность смыслов в стихах БГ и обретают смысл и тяжесть в руках ребят из "Сплина" или "Зимовья зверей", суровый конструктивизм Тихонова и Асеева, ограненный Слуцким, оброс уже таким количеством верных последователей, что впору называть его "новым русским официозом", открываю наугад журнальчик ("Речитатив", No 2, 97), стихи Андрея Комарова: "И как хозяйка стелет простыню,
мгновенно обновляя вид постели, -
Так снег упал. И десять раз на дню
Припомнишь, что всего на той неделе,
Шурша листвой, искал в бору грибы..."
Неплохие стихи. Но до чего же достали эти одинаковые неплохие стихи.
Однако, по сравнению с Бродским, это все конфетки.
"...С точки зрения рыбок, аквариум - это весь мир.
С точки зрения кошки, аквариум - нечто иное.
Так, для первых есть "Мы", и есть водный свободный эфир,
Для второй же - обед, то есть первое, или второе,
Или вовсе десерт... Относительно всё и всегда -
Та же кошка, и та же свобода. И даже вода.
P.S. Упомянем ещё, подавив неуместный смешок,
Что для кошки весь мир - это как бы огромный мешок..."
Владимира Медведева, я думаю, не смутит мое нытье по поводу Бродского, апологетов Бродского, поэтов, находящихся под влиянием Бродского. Вполне разумно сказать человеку, объевшемуся изюма: Вы потерпите пару лет, это обычно проходит.
Это пройдет. Тем более, что Владимир не столь круто подсел на бродскоподобные механистические манипуляции со словом в контексте и вне его:
"...Надвигается март. Десять дней до весны.
Двести сорок часов снегопада..."
Очень красиво, и, самое главное, искренне. И ассоциации какие-то добрые, совсем не эти:
"Снег идет, оставляя весь мир в меньшинстве..."
Совсем не напоминает, совсем не напоминает, совсем не...
"-Доктор-доктор, как мне быть?!
Что-то с головой!
Стоит мир на миг забыть -
Он уже другой!
-Успокойтесь, пациент,
Хворь тут ни при чём.
Вас, меня и мира нет.
Что-то с главврачом."
Владимир очень ироничен, иной раз его стихи кажутся совершенно ерническими, так и хочется иной раз разозлиться, взбелениться, сказать чего-нибудь, но я не скажу:
"...Что есть музыка, как не сказал Джону Кейджу Лист,
И попал в результате в одно из стихотворений..."
Владимир практически не экспериментирует со звуком, не изобретает неологизмов, Бродский так не делал - ой, нет, это не я, я не хочу ни на что намекать. Да и вообще, с чего это мы постоянно ищем аналогии: если это не Бродский, то это Борхес, если это не Борхес, то это каммингс, если это не каммингс, то это камень кисти небезызвестного Мандельштама, если не Мандельштам, то, возможно, Эко, Эко Умберто, Октавио Пас, Пелевин, а не они, то, наверно, Бродский, если же это не Бродский... "...кто свёл все вопросы к зачёркиванию двух
из трёх вариантов, подсовываемых мне?
И кто ты, о Призрак, Порхающий по Стене -
Офелия, дон Кихот или Винни-Пух?.."
Александра Петрова
"Девочка, дай мне серную спичку, мы устроим аутодафе.
Мы раскрасим осеннюю мглу.
Мы зажжем малиновый скит
из того, что плохо лежит
в меблированных комнатах памяти и предубеждений..."
(Александра Петрова)
Я играю в стихи, я их выстраивая в один ряд, потом в несколько рядов. Положено строить стихи ямбами или хореями, а мне не нравится. Мне нравится одну строчку построить ямбом, две - хореем, три - анапестом. Может попробовать силлабические тексты писать, Циньяна Джамцо классическим тибетским слогом перевести.
Нет, не для меня это:
"Каждое утро,
когда я открываю глаза,
я вижу окно,
и в окне - небо.
Каждое утро
оно напоминает мне о том,
что я не птица." (Геннадий Алексеев "Каждое утро")
Надо бы уехать в Иерусалим, но меня туда не пустят и по отсутствию паспорта, и по невзрачности рожи. А жаль. В Иерусалиме живет поэтесса. Она очень долго жила в Ленинграде, как и я, но потом наши пути разошлись, она уехала в Иерусалим, а я - в Санкт-Петербург, в то время, как Ленинград, этот ордена Ленина город Китеж, погружался в зыбкое полубытие.
Я приехал в Санкт-Петербург в поисках особенной мелодики стиха, здесь жил некто Блок, он знал, как искать особенную мелодику стиха, но Блок давно умер, а стихи переехали в Иерусалим.
"...Как покойно. Здесь есть ключи от могилы,
можно не мерзнуть в любую погоду.
Если и хочешь чего-то,
то только водицы.
И она возвратится -
не пройдет и полгода..."
Или не надо ехать? Говорят, там живут сарацыны, они учат барышень всяким штучкам:
"...Он учил ее, томно склонившись:
Хочешь продать за пятнадцать,
проси сорок пять для начала.
Не тереби следующей четки,
не дочитавши молитвы.
В мире все устроено верно.
Надо только идти постепенно
Первый признак больного духа -
покупать кокаин.
Особливо в календы,
сразу после получки..."
Хотя, конечно, интереснее жить и чувствовать внутри себя не унылое "та-та-та, та-та-та", а что-нибудь вроде: "та-ат-ум-биииииииииии-отттттоУФУФУФУФ!хааааааааааааа!", как бы это сказать попроще, ну вот приблизительно так: "1.
В иудейской пустыне,
в низине,
мыла Марусенька белые ножки.
Зеленая тина плыла.
Три жабы сидели.
2.
"Тина, куда ты плывешь?"
"Никуда, - отвечала, - я концентрируюсь".
"Жабы, подруги, а вы?""
А иногда, походя, дарить окружающему миру такие семантические подмены, что мэтрам, и даже некоторым киломэтрам не останется ничего другого, как сдержанно аплодировать:
"...На ходу изменяется время глаголов..."
И уже слова складываются, сливаются, растут, и мне кажется - вот она настоящая свобода, сначала мы освободим мелодику, потом освободимся от смысла, раздробим звук на более мелкие единицы, наделим их звучанием и смыслом, и что впереди? Пространство, огромное пространство, бесконечность и безбрежность, тревожная и непредсказуемая...
"...Зачем же тревожиться?
Не лучше ли радоваться?
Радуйтесь,
радуйтесь:
берега нет -
безбрежность!"
(Геннадий Алексеев "посмотришь, прищурясь, вдаль...")
Сап-Са-Дэ
Жизнь удивительно печальна.
Зло победило. Мы в раю...
Грусть Сап-Са-Дэ иррациональна, подчеркнуто необъяснима. Иногда он кажется излишне прагматичным:
Когда-то мы любили даже чувство голода,
Теперь меня манит только чувство неба.
Иногда наоборот, неуклюже романтичным:
Оторванные крылья
Уже не развести,
Я знаю, вы забыли
Последнее "Лети!"
Я знаю, это небо
Меня уже не ждет...
...И мчится мне навстречу
Ревущий самолет.
Мне показалось, что Сап-Са-Дэ старается избегать цитат, разве что вот здесь:
Дрожит холодный декабрьский воздух,
Двенадцать месяцев ждут сигнала...
Слышна перекличка:
Двенадцать месяцев поют о смертном часе,
Струится в воздухе лед бледно-голубой. (О. Э. Мандельштам "Соломинка")
Но в целом, конечно, Мандельштамовской искренности нет и в помине. Чувствуется, что Сап-Са-Дэ в разное время увлекался и Блоком, и Блэйком, и Мандельштамом, и Пастернаком, и Бродским, и Йейтсом и Элиотом. И, возможно, чем-то еще.
А символы у него красивые:
...А мне кривая - на юго-север,
Гирлянды звезд на моих танцклассах,
Где пляшут вьюги, птицы и звери...
...Мой февраль - это зимний несбывшийся сон,
Это белое море холодных цветов...
...Будь Третьим Стражем, Сын Небес...
...В лужах пляшут маленькие змейки,
Они рады каждой новой луже...
...А по ночам в окно мое стучится
Осенний ветер, холодно и гулко...
И пока собирал эти красивые символы, обнаружил еще одну цитату:
...С крыш капают навзрыд дожди грибные...
Правда, тут не одна цитата. Пастернак, конечно, вспоминается сразу, но, похоже, этим дело не ограничивается. Тут вам и...
А какая разница. Приятно, что автор использует разнообразные технические приемы, приятно, что стихи его читаются легко, слух не режут. Но если бы стихи писались только ради того, чтобы не резать слух...
Вот тут-то и начинаются проблемы. Я не могу сказать, что стихи Сап-Са-Дэ ни о чем, но о чем они я тоже сказать не могу. Стихи Сап-Са-Дэ глубоко духовны, они очень возвышенны и даже несколько пафосны.
Поэтому иногда смущают, иногда кажутся наивными. Мне кажется, что поэзия Сап-Са-Дэ - это блестящее признание собственного бессилия, методичное и спокойное отрицание действенности любимого орудия автора: метода поэтического познания мира.
А, может быть, все не так, и вовсе не его стихи, а эта моя статья как раз и есть признание бессилия - моего собственного бессилия?
Поэзия - лишь отблеск мастерства,
Глухое эхо истинного Слова,
И вьются всевозможные слова,
Сплетаясь в смысл и расплетаясь снова.
Поэт - обычно больше, чем поэт,
Плененный золотою мишурою,
Различных слов, их трепетной игрою
В сплетенье рук и губ, веков и лет.
Секрет молчанья тает на глазах,
Но лучший свет не выразить в словах
Под гул хоров и под бряцанье лиры.
Нам остаются мертвые слова:
Поэзия - лишь отблеск мастерства,
Безмолвия любви, молчанья мира.
Степной
и вздрагиваешь
увидав за окном
белый автомобиль
засыпанный снегом
а сверху
еще зелеными
листьями
Рассказывали, я там лично не был, но мне рассказывали, может этого и не было, а может, было, но не с ним, а с кем-то другим, но случай этот, было это или не было, кажется мне настолько показательным, настолько уместным, что не упомянуть про него я не могу.
Так вот. Рассказывают, что Степной как-то раз был в Москве. Был какой-то праздник. Степного звали на праздник, но так случилось, что Степной оказался поздним вечером один на улице. До поезда оставалось четыре часа. Всего четыре часа. Целых четыре часа.
Денег с собой у него было немного.
Это был такой специальный праздник, на который было много званных, но мало приглашенных. Он стоял перед входом на праздник, но не видел этого суетного праздника. Другой праздник манил его, играл перед ним своей золоченой требухой:
что скажешь ты на это
друг Ли Бо?
смотри -
последний лист на иве
вдруг перестал дрожать
желтеет в небе
ногтем
указывая нам на север
а вот месяц
упал в канал
почти совсем разбился
с обломками играют волны
и каждая уносит
по одному -
что скажешь ты на это?
А рядом со Степным стояла девушка. Она тоже не была приглашена на праздник. Так они встретились. Они просто не могли не встретиться. Как говорится:
горизонт
это место где все
сходится
Они пошли в какой-то паб. Они пропили все деньги Степного. Но зачем Степному деньги? У него есть билет. У нее есть метро. А завтра он будет дома.
Он поехал провожать эту девушку. И, уже подъезжая к станции "Университет", понял, что не успеет. Что метро закроется. Что поезд уйдет без него. Они вышли на улицу. Поскребли по карманам. Обнаружили десять немецких марок, что, по московским меркам, сущий пустяк. И уже девушка была готова согласиться и приютить у себя Степного, но Степному захотелось, чтобы было все по честному, чтобы все поняли, что он боролся до конца, и он принялся голосовать, ни на что особенно не надеясь. И все действительно было по честному, белая машина вырулила из-за угла, подобрала Степного и увезла его на вокзал.
теперь
на другом конце света
сижу у залива
и в шорохе каждой волны слышу
твои шаги
Поэзия Степного именно об этом. О маленьком счастье, которое он держал в руке, но это счастье хотело стать большим. Он открыл руку. Сказал: "расти!" А оно взяло и улетело. И стало другим счастьем. Более чистым. Более личным.
да нет
я конечно же оплачу счета
починю холодильник и оживлю телефон
договорюсь о встречах
и даже
заработаю денег
чтобы съездить в Прагу весной
но что я буду делать
с этим котенком
который весь вечер орал
в промерзшем подъезде
а десять минут назад
свернулся в моей прихожей
на полотенце
и стонет во сне совсем как
человек?
неужели действительно
с утра понесу его и подброшу
в какой-нибудь магазин
в кафешку
на рынок
потом хорошенько вымою руки
а по дороге на станцию
зайду на почту и заберу из а/я
свежий журнал
со своими дурацкими
стихами?
И ведь действительно, странно это как-то, как тоска о совсем маленьком домашнем счастье может быть такой большой и красивой? Как тень на рассвете. Или на закате. Или как эхо в ущелье.
в полночь
на безлюдной Дворцовой
саксофонист
такой маленький
у подножья колонны
спиной
к мокрым улицам
лицом к своему двойнику
в полированном камне
в асфальте
отражения фонарей
перевернутый город с собакой
и уже непонятно
который
из двух инструментов
эхо
Валерия Крестова
Когда дороги, словно реки,
Стекают грязью под мосты,
Туман вселяется навеки
В пространство тающей воды.
Он заполняет все аптеки,
Он размывает все следы,
Он поселяет в человеке
Предощущение беды.
И человек идет по крыше,
И ничего уже не слышит,
И только дохлые коты
С ним обращаются на "ты".
Потом три месяца он где-то,
Потом опять наступит лето.
Тому, кто просыпается с мыслью о непрерывности мира, следует задуматься, где же он был, пока спал. Взять с полки тоненькую книжечку стихов Валерии Крестовой (любую - у меня их две, но, возможно, их вышло больше).
И вспомнить о разбитой вазе империи Цин, которую хитрый садовник разбил, а потом - склеил, но ваза эта была непростая. Иероглифы, нанесенные на ее поверхность, сообщали о славных победах империи. Но садовник был неграмотен, зато - мастеровит. Он склеил вазу как попало. И смешались славные дела полузабытых императоров и великих вождей государства. А дети продолжали учить историю по этой вазе, и им и их наставникам было невдомек, что учат они совсем другую историю. Цепь событий утратила не только непрерывность, цепь событий утратила последовательность. А потом вместо весны наступило продолжение зимы, и когда в июле прилетели скворцы, никто уже не помнил, как же они на самом деле выглядят. И никто не мог с уверенностью сказать, настоящие это скворцы или какие-нибудь другие птицы:
Листья сбиваются в караваны
И улетают в теплые страны.
Дни все темнее, а ночи - длинней,
Кто-то в метро заклинает змей.
Я ухожу по переходу
В темную воду и на свободу
Где-то в Австралии, там, где весна -
С той стороны сна.
Это как после нескольких бессонных ночей: мир становится настолько понятным и прозрачным, что даже воздух приобретает вкус и плотность. И хочется на каждом фонарном столбе искать нарисованных там пляшущих человечков:
А потом ты несешь себя до ближайшей кровати, несешь аккуратно, боясь расплескать по дороге. И, упав, понимаешь, что никак не можешь заснуть, и только мир за окном быстро меняется, становится мокрым и наступает осень, но тебя она уже не застает:
Ночь - и звезды устали мерцать,
Ведь нам не понять
Их переговоры.
И синие тени легли на кровать
Тигриным узором.
Твое лицо проходит все фазы Луны -
Наверно, ты видишь странные сны:
Там синяя пена
На гребне зеленой волны
И красные маки,
Но мне не ясны
Эти тайные знаки.
И только потом, когда зима за окном сменит все три своих цвета, ты снова застанешь этот мир в его, как ты считаешь, подлинном обличии, и он рассмеется тебе в лицо жадным осенним смехом:
В ночном небе
Распускаются первые лампочки.
В мокром асфальте
Тает мой двойник.
Отраженный свет скользит
По голым проводам.
Троллейбусы
Пользуются невесомостью.
Я смотрю на эту ночь,
Удивляясь,
Не понимая,
Что уже стала
Одной из ее причуд.
Будешь долго искать тапочки под кроватью, но обнаружишь только тоненькую книжку стихов Валерии Крестовой, отбросишь ее в сердцах, встанешь, пройдешься по холодном полу, взглянешь в окно и, ничего в нем не увидев, поймешь, что все это уже было:
Ночи вьются, как кудель,
Нераскрытая постель,
Непрочтенная глава,
Может, я и не права...
Покатилось колесо,
Как всегда, наискосок,
Разбежались все слова,
Может, я и не права...
Снова не видать ни зги,
Поднимаюсь на носки,
Что-то видишь? - Черта с два!
Может, я и не права...
Верочка
Что ты сказала, а я не расслышал,
Только сказала ты нежное что-то,
На небо месяц поздно так вышел,
И серебром засверкало болото...
Или вот это:
И как же от жизни проснуться
Изнывшему в трудной борьбе,
Где смерть, точно демон, хохочет:
"Не скрыться, не скрыться тебе!.."
Или же так?
Не сами ль мы своим воображеньем
Жизнь создаем, к бессмертию идя,
И мир зовем волшебным сновиденьем
Под музыку волшебного дождя!...
Все эти стихи написаны одним и тем же поэтом. Последнее из низ датировано 1900-ом годом. Его потом причислили к символистам. Так же беспочвенно, как и Соловьева.
Да, мы пропали!.. Нам никто не рад
В стране, где месяц в небе странно вышит:
Вверх рожками. И город Ленинград
Не помнит нас. И город Омск не пишет.
Верочка намеренно творит несовершенные миры. Иначе - откуда взяться поэзии? В несовершенном мире все очень просто, остановил мгновенье, ощутил его ускользающую красоту: и вот оно, стихотворенье!
И, замирая у черты запретной,
Дитя сжимает влажный кулачок...
И дворник среди площади рассветной
Опять находит красный башмачок.
Представьте: был только Тютчев, не было блоковской тоски по ДРУГОМУ несовершенному миру, не было ахматовского собирания пустот, не было механистического восторга перед неизбежностью Бродского и его последователей. Был только Тютчев и было только совершенство.
Прошло сто с небольшим лет. Мир все так же несовершенен, и в каждом из нас продолжает жить тоска по идеалу - единственному совершенному миру:
А наша жизнь за рамками стиха
Бессмысленна в любое время года.
Мы продолжаем читать Соловьева, Аполлона Григорьева, Константина Фофанова и, разумеется, Афанасия Фета. А поэтесса Верочка пишет сказки, потому что сказки - это тоже тоска по идеалу:
А король нездоров, третий месяц король нездоров.
Говорят, полоумная ведьма его извела
Бернардо Бертолуччи стал поэтом, кинематограф не прижился, бешеный ритм больших городов растаял в спокойствии и священном поиске философов и поэтов:
Только я молчала, глядела в густой туман,
За которым - стеклом бутылочным - океан.
И даже в этом мире Верочке будет неуютно, потому что мир, ищущий совершенства - это совсем не то же самое, что и совершенный мир.
Да, в общем-то, никто в этом и не сомневается.
И там, на небесах, в созвездиях Медведиц,
В лучистом бисере, в сверкающей пыли
Серебряных миров, услышал песнопевец:
Вика
Ты пойми, - мы ни там, ни тут...
Впервые я сравниваю одного из конкурсантов с поэтом, с моей точки зрения, очевидно более слабым, хотя и заслуженным. Зачем я это делаю? А больше не с кем. Ведь конкурсант, и "заслуженный поэт" развивают одну и ту же линию в поэзии: интимную беседу с белым листком бумаги, а затем: "ах! как же это так?" - и со всем миром.
Как это делается:
Я в эти дни жду первых птиц,
Их будет мало: две... одна...
Зарекался ведь переводить стихи, но ничего не поделаешь, Эмили Дикинсон, самая яркая представительница этого направления, американская поэтесса, а вот вспомнить русскую поэтессу... Я, пожалуй, кроме уже процитированной, очаровательной, но не очень талантливой, Зинаиды Гиппиус и не вспомню. Вспомню Анненского. Очень женственного поэта. Моего любимого поэта (сердцу не прикажешь - sic?). А во всех других мирах дневниковость поэзии считалась уделом женщин. И если эти поэтессы были достаточно эмоциональны, отличались изяществом слога и музыкальностью...
Мой дpуг спешит укpасить жизнь цитатой.
Богат язык и неподвижен взгляд.
Он любит Летний Сад, где тени статуй
Пpикосновенье к Вечности сулят.
Он пpинимает вычуpные позы,
Ища себе вакантный пьедестал,
Чтоб меж колонн застыть и нюхать pозы,
Вздыхая, как от жизни он устал.
Откуда знать ему о судоpогах боли
В коленях сжатых, о свинце в кpови
У каждой белой статуи из соли,
Рискнувшей обеpнуться вслед Любви?
...их почитали как классиков. Меня не смущает очевидная аллюзия. Об этом писала не только Ахматова, библейские сюжеты - кто же их не использовал.
А процитированное выше стихотворение - это Вика, из цикла "К любимому".
Так и тянет затеять прямо здесь разбор этого стихотворения, но я не буду, я лучше еще поцитирую:
...В царстве ритма - иностранец -
Протяните мне ладонь.
Чем медлительнее танец,
Тем неистовей огонь...
(из Цикла "К другу")
...Я pуки погpужу в поток,
Чтоб ощутить живое тело.
Я отопью тебя глоток,
Мой Бог, чего же я хотела?..
(из Цикла "К любимому")
... Море ласковых слов, связка жгучего перца
И зеркальным осколком пронзенное сердце.
Очень кстати! Вчера я о белую розу
Оцарапала сердце живое...
(из Цикла "К любимому")
Зеркальные осколки, маленькие росточки поэзии. Зеркальные осколочки превращают человека в куколку, тревожную тщеславную куколку, лишенную всего человеческого, неспособную любить без рефлексии, без самолюбования, способную записывать каждую свою фразу, даже если это: "Передайте, пожалуйста, билетик..." - куколку, питающуюся нашей любовью.
Куколку, живущую по другому, не от сегодня - к завтра, не от восемнадцати - к двадцати пяти - тридцати семи, а ведущую обратный отсчет времени, еще несколько лет, месяцев, дней до рожденья... Но рожденье - обман, чистый обман. Растет не куколка, растет осколочек в сердце. И рожденьем поэта называется тот момент, когда осколочек выходит наружу, в мир, оставаясь при этом глубоко в сердце теперь уже не куколки, а поэта.
И даже легкое движенье ветерка отзывается такой болью, что заходящийся в кашле, умирающий от чахотки, Джон Китс, просит спрятать его от солнечного света, закрыть все окна и двери и не показывать ему перо и бумагу, потому что настоящая боль приходит снаружи, а не изнутри.
А дети за окном играют в поэтов и ничего об этом не знают.
...Под вечеp, зажигая свечи,
Молю коpоткий месяц вьюг:
"Hе дай узнать, что вpемя лечит,
Пусть будет вечен мой недуг."
(из Цикла "К любимому")
...Мы встречаем рассвет на умытых бульварах сюжета,
Уходящих врагов помещаем в семейный музей.
Настоящего нет, вся надежда - на новое лето,
На стихи, на вино, на друзей...
(из Цикла "К другу")
...Мы безумно устали
От этих чудовищных встреч...
Я отвечу тебе,
Но меня ты узнаешь едва ли...
(из Цикла "К любимому")
Вpемя, о Лунный Пес,
пожиpающий тpупы погибших надежд,
Какой еще тебе надобно жеpтвы?
(из Цикла "К любимому")
Положив серебро в опустевшую нишу,
Я усну глубоко и шагов не услышу -
Уходи, убегай... Без печали и гнева
Я в хрустальном гробу жду свою Королеву.
(из Цикла "К любимому")
А потом лучшие из них становятся поэтами, и каждое небрежное движение танцующего мира отзывается в их сердце...