Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
     
П
О
И
С
К

Словесность



НОЧНОЕ  ДЕЖУРСТВО


* Так давай же делить пополам...
* Средь немытых вилок и тарелок...
* Узнавай солнца оттиск крестовый...
* Так наступают времена глагола "быть"...
* В пригороде, где пустует твой пьедестал...
* Когда, спустив последний лавандос...
* Зашкурит ветер суховейный...
 
* По пустырю в основе всех основ...
* Это так из яичницы желтый глаз...
* И, как от роду в пять лет...
* НОЧНОЕ ДЕЖУРСТВО
* Дверь, прилагательную к косяку...
* Когда причаливают лодку харонову...
* Только во сне ключевой материал закрепляется...



    * * *

    Так давай же делить пополам
    с двух сторон непрерывной витрины
    эту ночь, эту речь, этот хлам,
    даже этот горох под периной;
    даже ценник, каким манекен
    щегольнет, как нагрудной медалью;
    даже если не выдумать, с кем
    разделить этот воздух миндальный.
    И ни рая, ни ада в конце
    моциона по улице длинной.
    Только музыка - сольный концерт
    для мобильника. Только былинный
    пересказ: как весна далека,
    как в снега первопуток протоптан.
    Как расходится небо с лотка:
    с детства - в розницу, к зрелости - оптом.

    _^_




    * * *

    Средь немытых вилок и тарелок
    циферблат находишь наугад.
    Шесть часов. Вечерний циркуль стрелок,
    тикая, садится на шпагат.

    Время сникнуть, время сгинуть вовсе,
    свой обед, не разогревши, съесть
    время есть, и в гусеничном ворсе
    пледа мерзнуть - тоже время есть.

    Но не время у лихого беса
    философской внятности просить,
    потому что жизнь - не только бегство,
    потому что стоит погасить
    искру, как опять по коридорам
    дед-уборщик примется мести
    пепел сигарет твоих, в котором
    вряд ли Феникс вздумает взрасти.

    _^_




    * * *

    Узнавай солнца оттиск крестовый
    на окне. И окна отворот.
    Двор. Обугленность ветки костровой -
    вроде инея наоборот.

    На другом конце света родные
    люди, выросшие, чтобы стать,
    кем положено стать, а отныне
    осторожно растущие вспять.

    Все какому-то вслед эшелону
    машет издали речь не о том;
    все темней, подступая к жилому,
    дня декабрьского бежевый тон.

    Там барочная штора укрыла
    вид на столик с ночным порошком,
    с недочитанной книжкой, двукрыло
    распластавшейся вверх корешком.

    К изголовью любви изначальной
    речь протянется вместо руки
    и предмет опрокинет случайный
    и не сможет собрать черепки.

    _^_




    * * *

    Так наступают времена глагола "быть",
    смысл коего во вне меня не углубить.
    Ночь падает, как тень того, что позади.
    Ни слез, ни боевых тревог. Сядь посиди.

    На кухне сядь. Ни слез, ни ссор. Побудь одна,
    пока за дверь выносит сор почти родня
    (не по рождению, однако по жилью),
    вьетнамец Лу с женой вьетнамкой, тоже Лу.

    Целебный в яшмовом горшке рос корнеплод.
    Хор лютен дребезжал в башке под Новый Год.
    Далеких родственников ждали и, увы,
    они приехали. Все семьи таковы.

    В теченье жизни обмакнем недолгий взгляд.
    Дожди и люди за окном. Завод и склад.
    Свет без прогалин и глагол, чьи времена
    не смерть спрягает ли, и будет ли она,

    как вид экзамена, как то, что рифмовать,
    любя всех заново, чтоб снова ревновать
    тебя к какому-то козлу на шевроле,
    себя - к тебе, вьетнамца Лу - к сырой земле.

    _^_




    * * *

    В пригороде, где пустует твой пьедестал,
    и однокашник с усами, как у Махно,
    сетовавший, что по жизни никем не стал,
    стал тем, кого не стало, шагнув в окно;

    в вотчине, где, точно лайнер, трубил завод,
    но никуда не имел оснований плыть;
    там, где сентябрь - в садоводстве сырых суббот
    или в тектонике кухонных ржавых плит,

    перебери все, что взять с собой. Отключи
    все, что включается. Все на своих местах.
    Время идет. Квартиранты сдают ключи,
    теми, кого к октябрю здесь не станет, став.

    В чем наше сходство? Откуда берется то
    целое, коего мы составляем часть?
    То ли прихожая. Вешалки без пальто.
    То ли вокзал, где спешишь, сквозь толпу сочась,

    как жирным шрифтом, парадным своим плащом
    выделившись в тесной верстке сограждан, на
    поезд опаздывая, придержав плечом
    створки дверей, за которыми тишина.

    _^_




    * * *

    Когда, спустив последний лавандос,
    я выйду в Город с фигою в кармане,
    друзья Атос, Портос и МС-Дос
    помашут шляпами в одном романе.

    Балончик громыхнет на пустыре -
    в другом романе, где-нибудь в начале,
    где бюст вождя дежурит, постарев
    по недосмотру скульптора ль, врача ли.

    (Гирлянды электричек на мостах.
    Собачий выгул в меченых местах.
    Парк или сквер. Скамейки для ночевки.
    И вышних сфер план крупный, но нечеткий.

    Вот темный зал, где пять раз в день - кино.
    Вот таксопарк, где чинят развалюху,
    скорбя о том, что время - деньги, но
    где захотят такую брать валюту?)

    Нет ничего, и все же что-то есть,
    даром карман оттягивает дуля.
    Есть время покурить и место сесть,
    пока мудак, который на ходулях,

    пугает впечатлительных детей.
    Есть место встать под громкоговоритель,
    отбросив тень туда, откуда тень
    забрал другой, но равноценный зритель.

    И есть еще устройство, чтобы в дым
    лед превращался. Покрываясь дымкой,
    парад проходит. Тротуарный мим
    вдогонку машет шапкой-невидимкой.

    _^_




    * * *
        О. Мексиной

    Зашкурит ветер суховейный
    ночное небо добела.
    От португальского портвейна
    весь вечер голова светла.
    А с юга облаком косматым
    летит над каменной грядой
    не то Осама с автоматом,
    не то Хоттабыч молодой.

    Блажен, кто мыслит скрупулезно,
    блажен, кто портит общий фон,
    кантуясь в скверике морозном,
    где по субботам марафон.
    И если каждому - по вере
    за строгой выслугою лет,
    мы остаемся в этом сквере,
    как тот философ без штиблет.
    Как тот, присевший на поребрик
    с газетной вырезкой в руке,
    пока бравурный марш колеблет
    отрепья флагов вдалеке.

    _^_




    * * *

    По пустырю в основе всех основ
    пройду, текущей жизни не тревожа.
    Тем, кто ложится спать, - счастливых снов;
    тем, кто проснулся и встает, - того же;
    тем, кто причислен к спящим, но не спит;
    кто сотворен Всевышним, но в пробирке;
    кто надевает по утрам носки
    (один - махровый, а другой - без дырки)
    и в зеркало глядится заодно
    (в том плане, что слаба на лица память),
    но там, где было зеркало, - окно,
    в котором должен снег идти и падать;
    в котором снег идет, вкрапляясь в фон
    с часовней над доминиканским гетто,
    и падает на колокол, но звон
    не слышится, душа моя, нигде-то...

    _^_




    * * *

    Это так из яичницы желтый глаз
    вытекает на сковороде.
    Это просто конфорочный вспыхнул газ.
    В умывальнике, в ржавой воде
    две руки отразились и мыла запас.
    Или велосипедный сверчок
    умолкает в прихожей, и в тишь, как в паз,
    попадает замочный щелчок.

    Это кто-то выходит из темноты,
    в коридорно-квартирном аду
    жмется к стенке с эстампом гогеновским: "Ты
    хочешь, чтоб я ушла - я уйду."

    Это чувств пятерней в промежутке одном
    шарит время, в дому, где нас нет,
    гаснет свет. И чернеет к весне за окном
    хрусткой яблочной мякотью снег,
    будто скоро займет этот номер пустой
    кто-то новый, с двери сняв печать,
    и начнется с постскриптума рифмы простой
    все, что поздно сначала начать.

    _^_




    * * *

    И, как от роду в пять лет
    (от горшков до мисок),
    тело прикрывает плед,
    волос же не высох.

    В теплой ванне полежав,
    полежи в кровати.
    Трус ли, глад ли, мор, пожар -
    не резон вставати.

    Спят усопшие (авось,
    сны увидят в почве).
    Спи и ты, мой свет, - инвойс
    не придет по почте.

    Если долго спать, не встать,
    смерть перехитривши,
    вывезут тебя подстать
    падишаху в рикше
    на какой-нибудь проспект,
    повезут в предместья.
    Что тогда им твой успех
    в области бессмертья?

    Спи, покуда с ветряной
    оспой да в зеленке
    есть кому твой лик земной
    забирать с продленки.

    _^_




    НОЧНОЕ  ДЕЖУРСТВО

    Пусто на кухне. Завтракай в полночь (час перерыва).
    Слушай, как ухнет Скорая Помощь, будто открыла
    что-то такое, что угнетает в общих палатах,
    в светлых покоях, где санитарит Смерть без халата.

    Рисовых гренок ужин китайский с ибупрофеном.
    Ухнет сирена - к трубке кидайся, спутанной с феном.
    Нет телефона, нет в мире сна и нету движенья.
    Лучшая форма самопознанья есть отраженье
    в зеркале мутном - ребра комода, две-три ириски,
    письма к кому-то без перевода на мандаринский.

    _^_




    * * *

    Дверь, прилагательную к косяку,
    осуществлю, на себя дернув ручку,
    что-то граничное пересеку
    и тормозну раскатать самокрутку.

    Темень. Украшенный звездами щит,
    что-то с ковшом или как там, с подковой.
    В диком шиповнике ветер трещит
    опытным сварщиком тьмы светлячковой.

    Благодари эту полночь за сон
    на пятачке, уже сданном в аренду;
    даже за лампы ночной патиссон,
    что, перезрев, освещает веранду;

    и, если надо, за то, что во мгле
    жизнь твоя с этим участком совпала,
    как совпадает на грязном стекле
    с теплой рукой чей-то след пятипалый.

    _^_




    * * *

    Когда причаливают лодку харонову
    к крутому берегу Восточной реки,
    и грузят ту или иную херовину,
    бычки за уши заложив, моряки,
    психоделичный дядя, спешившись с велика,
    с другого берега им машет рукой
    и смотрит, как выносят шлюпки из эллинга.
    И густо фабрики дымят за рекой.

    Сентябрьским утром взгляд, от ветра слезящийся,
    он устремит туда, где пристань и шлюз,
    и напевает не лишенный изящества,
    еще с Вудстока им запомненный блюз

    о том, как много нужно этого самого
    для просветленья в мозгах, а для души
    одна любовь нужна и музыка, заново
    в ушах звенящяя и горсть анаши.

    Так напевает он, и в образе Хендрикса
    уже является Харон мужику.
    В преддверье ада речка движется, пенится,
    любовь и музыка стоят начеку.

    _^_




    * * *

    Только во сне ключевой материал закрепляется,
    весь поименный, представленный, как на суде,
    в свете ином - этот свет; за детали цепляется
    этот не-сущий, но что-то несущий в себе.

    Только во сне. Отмети подоплеку идейную,
    страха и праха налет, штукатурной пыльцы
    с лестничной клетки, откуда в квартиру отдельную,
    точно в пещеру Платона, въезжают жильцы;

    в узком проеме буксуют, пытаясь рояль внести.
    Клацают клавиши перед уходом во тьму.
    Это не сон, если нет объективной реальности,
    свойства которой противопоставить ему.

    Это субстрат, не принявшая форму материя
    в недрах жилья, где кончаются "эйдос" и "нус",
    по типовой планировке, в густой темноте ее -
    все, что со мной поименно, пока не проснусь.

    _^_



© Александр Стесин, 2006-2018.
© Сетевая Словесность, 2006-2018.





 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Мария Косовская: Жуки, гекконы и улитки [По радужным мокрым камням дорожки, по изумрудно-восковым листьям кустарников и по сочно-зеленой упругой траве медленно ползали улитки. Их были тысячи...] Марина Кудимова: Одесский апвеллинг [О книге: Вера Зубарева. Одесский трамвайчик. Стихи, поэмы и записи из блога. - Charles Schlacks, Jr. Publisher, Idyllwild, CA 2018.] Светлана Богданова: Украшения и вещи [Выхожу за первого встречного. / Покупаю первый попавшийся дворец. / Оглядываюсь на первый же окрик, / Кладу богатство в первый же сберегательный...] Елена Иноземцева: Косматое время [что ж, как-нибудь, но все устроится, / дождись, спокоен и смирен: / когда-нибудь - дай Бог на Троицу - / повсюду расцветет сирень...] Александр Уваров: Убить Буку [Я подумал, что напрасно детей на Буку посылают. Бука - очень сильный. С ним и взрослый не справится...] Александр Чусов: Не уйти одному во тьму [Многие стихи Александра сюрреалистичны, они как бы на глазах вырастают из бессознательного... /] Аркадий Шнайдер: N*** [ты вертишься, ты крутишься, поёшь, / ты ввяжешься в разлуку, словно в осень, / ты упадёшь на землю и замрёшь, / цветная смерть деревьев, - листьев...]
Словесность