Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
   
П
О
И
С
К

Словесность




НЕЗАКОНЧЕННЫЕ  МЫСЛИ  О  ЧЕХОВЕ


Недавно отмечали день рождения Антона Павловича Чехова.

155 лет исполнилось бы ему, если бы не коварная чахотка.

А что - по меркам Мафусаила - 155 лет - тьфу - пустяк!

44 года, что были отведены чеховскому веку - и вовсе малость. Или Мафусаилы мельчают с каждым новым столетием, отделяющим от нас от Адама и Евы - кто знает.



Кстати, скончался он в курортном Баденвайлере, где проходил лечение. А за четыре года до него отдал концы Стивен Крейн, американский писатель, журналист и поэт. Представитель, если верить википедии, импрессионизма, основоположник верлибра в американской поэзии. Крейн и вовсе вполне может быть записан в "клуб 27", если бы был музыкантом.

Так вот. Чехов. Самый настоящий разночинец. Родился в купеческой среде. Вплоть до самой смерти относил себя к мещанскому сословию, и ничуть этого не стыдился. Но презирал мещанство как состояние души и ума, засекая даже ультракороткие волны пошлости в радиусе метра. И тут нет никакого противоречия. Это деревенщина урбанизированная любит себя гламурными аристократами величать, столичными жителями, стахановцами креативного станка, ценителями утонченных удовольствий

Как известно, "тонкие натуры" любят "грубые удовольствия". Антон Павлович, и это не умаляет его достоинства, любил женщин и водку. Свидетельства собственных вояжей по мировым борделям он зафиксировал в дневниковых записях, и лет пять назад (могу ошибаться. Может - четыре или шесть) в свет была выпущена книга интимных записок автора "Чайки". Это вам не Алексей Максимович, краснеющий перед Львом Николаевичем, изрекающим сальности и падающий в обморок от лицезрения процесса ручного удовлетворения шлюхой какого-то там мужика ("...наклонясь над ним, встряхивая грязно-серыми кошелями грудей, начала мастурбировать его..." см. рассказ Горького "Сторож"). О нет! Чехов любил, как он выражался "тараканиться" в неумеренных количествах с девушками разных национальностей, признавая особый эротический талант за жительницами Страны Восходящего Солнца. Но, знаете ли, "тараканиться" могут многие (хотя и это под вопросом, по гамбургскому счёту, это отдельная тема - качество сексуальной жизни современного человечества), а написать первую модернистскую пьесу, предвосхитив Беккета и Ионеско, смог только Антон Павлович.

В русской литературе так повелось, что написание большого романа - что-то вроде экзамена на профпригодность. Нет большого русского романа - ни фига ты не классик, значит (хотя вот тот же Островский...). Эта ситуация напомнила мне о буме альбомного мышления в рок-музыке 60-х - 90-х, где жизнеспособность группы тоже оценивалась по критерию наличия студийных записей.

Чехов, по всей видимости - исключение. Не написал он свою "Анну Каренину" или "Обломова", сохранив себя в векАх (в вЕках истории) в первую очередь как мастер короткой прозы и драматург. Не сказать, что это его не мучило, напротив - с самой ранней юности он давал себе установку "написать роман!", о чём свидетельствуют дневники гения. Не верите мне - поверьте Александру Генису и Петру Вайлю: "Кризис неосуществленной романной идеи обострился к 88-89 гг. Упоминаниями о работе над романом пестрят письма того времени - к брату Александру, Суворину, Плещееву, Григоровичу, Евреиновой. Излагается содержание, приводится подробный план, описываются персонажи, называется количество строк. Но роман не вышел: все, что осталось от замысла - два отрывка общим объемом в десяток страниц".

И вот ещё: "У зрелого Чехова выделяются два типа рассказов, которые можно назвать собственно рассказами и микро-романами. Различие тут обусловлено отнюдь не объемом, и лучшие образцы микро-романов даны не в самых больших вещах, а в тех, где сгущение повествовательной массы превращает рассказ в некий компендиум, наподобие тех, в которых для нерадивых американских школьников пересказывается классика. Такие рассказы Чехова - сжатый пересказ его же ненаписанных романов".


* * *

Я думаю здесь затаился очень важный момент. Самим фактом своего существования Чехов заявил об устаревании крупной романной формы, и в этом плане он более современен, чем, скажем Шолохов. Мне могут, конечно, ткнуть в нос Музилем, Брохом, Томасом Манном, Джойсом, Солженицыным и много кем ещё, но это, как говорил Довлатов "обрушит сюжет" моей заметки. Сколько людей, столько и мнений. Тем более, что у романа как формы, своя история, своя логика существования, она парадоксальна и неэволюционна. В мире романа "Дон Кихот" может оказаться более современным, постмодернистским произведением, чем, скажем "Война и мир". "Путь романа вырисовывается как история, параллельная Новому времени. Когда я оборачиваюсь, намереваясь охватить его взглядом, этот путь представляется мне до странности коротким и уже завершённым...", говорил Кундера в лекции где-то между 1979 и 1985 годом.

Вполне могло быть так, что Чехов возвестил о кризисе романной формы, о её первых признаках. Ведь и Шпенглер написал свой "Закат Европы" задолго до того, как Европа погрузилась в глубочайшую трясину. Гений на то и гений, что бьёт без промаха в ту цель, которую никто не видит.

Само нутро Чехова сопротивлялась роману. Если в ранней юности он любил "Обломова", то впоследствии неумолимо стал охладевать к детищу Гончарова. В начале мая 1889 года он высказал писателю Тихонову своё отрицательное мнение о Гончарове:

"Читаю Гончарова и удивляюсь. Удивляюсь себе: за что я до сих пор считал Гончарова первоклассным писателем? Его "Обломов" совсем неважная штука. Сам Илья Ильич, утрированная фигура, не так уж крупен, чтобы из-за него стоило писать целую книгу. Обрюзглый лентяй, каких много, натура не сложная, дюжинная, мелкая; возводить сию персону в общественный тип - это дань не по чину. Я спрашиваю себя: если бы Обломов не был лентяем, то чем бы он был? И отвечаю: ничем. А коли так, то и пусть себе дрыхнет. Остальные лица мелки, пахнут лейковщиной, взяты небрежно и наполовину сочинены. Эпохи они не характеризуют и нового ничего не дают. Штольц не внушает мне никакого доверия. Автор говорит, что это великолепный малый, а я не верю. Это продувная бестия, думающая о себе очень хорошо и собою довольная... Ольга сочинена и притянута за хвост. А главная беда во всем романе холод, холод...".


* * *

Довольно страстным он, Чехов, был. Полная противоположность флегматичному Гончарову. С таким темпераментом мог бы стать революционером или каким-нибудь религиозным реформатором, ярым еретиком, если бы не полная деидеологизированность. Внутри Чехова, там где обычно хранятся "убеждения", жила пустота и разочарованность во всём, что только можно представить: в позитивизме, в церкви, в социализме, в утопии, в светлом будущем, в людях, в силе науки, в традициях, в философском постижении реальности, в прагматизме. Во всём. "А смысл?", - это про Чехова. Три сестры собираются в Москву, да всё никак не уедут.

Я в начале говорил о ста пятидесяти пяти годах. Так вот, по всей видимости в 44 года, отпущенные Чехову Провидением, вместились без остатку полтора века с гаком. Его не убил ни культ, что царил вокруг его имени в СССР, ни цензура, под чьим неусыпным надзором было составлено ПСС в 30 томах. У Пушкина, как вы знаете, менее завидная судьба в этом плане. Трудно представить другого гения, упоминание чьего имени вызывает у школьника зевоту (при всём при этом мы до сих пор говорим на языке Пушкина). Чехов больше всего напоминает разведчика, самым первым из людей ступившего из века XIX в век XX, на terra incognito.


* * *

Лев Шестов называл Чехова певцом отчаяния и вообще чрезвычайно опасным автором, не оставляющим надежде никакого шанса.

Сам Чехов, тем не менее, с восхищением смотрел на Гиляровского, на его витальность, отмечая, что как раз за такими людьми, гнущими подковы и спокойно общающимися с отребьем с Хитровки, и есть будущее.

Представители крайних течений русского авангарда не сбрасывали его с парохода истории.

Если бы Чехов написал бы роман, он, как большинство романов Кафки, оказался бы незавершённым. Предвосхитив Камю, он выявил это "чувство абсурда, подстерегающее нас на каждом углу". "Неуловимое в своей трагичной обнажённости, в тусклом мерцании своей атмосферы". И определять человека по разыгрываемым им комедиям "не меньше по подлинным душевным порывам" он научился до отцов экзистенциализма.

Люди делятся на тех, кто его любит без меры и кто терпеть не может. Я не говорю про тех кто его вообще не читал. Таких среди мало-мальски грамотных в принципе быть не может.

Не прочитать или хотя бы косвенно не воспринять его практически невозможно. Все эти "Злоумышленники", "Ионычи", "Крыжовники", "Дамы с собачкой", "Налимы", "Пересолили" и т.д. надёжно поселяются в подкорке даже матёрого двоечника и литературоненавистника.


* * *

Июльский полдень. Я закончил восьмой класс. Мне звонит школьный товарищ, спрашивает, как дела и чем я занимаюсь. "Читаю Чехова", - отвечаю. "А нам разве его задавали на лето?", - спрашивает, картавя.

На этот вопрос я искренне не мог найти ответа, потому что обычно просто брал его с полки, любую наугад из ПСС, открывал на первой попавшейся странице и читал, читал, читал, пока солнце не сядет. Шёл он по программе - не шёл - мне совершенно пофиг было. Была такая привычка читать Чехова днями напролёт, не задумываясь совершенно, сложный это автор или нет.

Жую себе черешню и читаю Чехова на бабушкином балконе.

Потом как-то в классе нам задали сделать постановку по одному из его рассказов. С одноклассницей, с которой на тот момент у нас был роман, решили (инициатива полностью на её стороне) "поставить" рассказ "Ушла". По мотивам этого я даже рассказ написал, естественно, "все совпадения - случайны:

"...На дворе стояло бабье лето. Катя знала, что скоро они с родителями переедут в другой район, и с этой школой придётся прощаться. И с Тёмой, который недавно подарил ей букет астр. Ну нет, прощаться с ним она не будет, обязательно возьмёт телефон, найдёт в себе решимости. Она уговорила-таки Тёму участвовать в её постановке, для которой выбрала рассказ А. П. Чехова "Ушла".

"Пообедали. В стороне желудков чувствовалось маленькое блаженство, рты позёвывали, глаза начинали суживаться от сладкой дремоты. Муж закурил сигару, потянулся и развалился на кушетке. Жена села у изголовья и замурлыкала... Оба были счастливы..." - читала за автора Катя.

Спектакль был решён в духе минимализма: два стула - вот, собственно, и весь реквизит. Тёма замечательно справлялся со своей ролью, даже импровизировал. Было забавно наблюдать за этим хулиганом, трансформировавшимся в сытого и ехидного мужа: "Тэк-с... Ты, разумеется, не вышла бы... Н-да... Ну, а если бы ты сейчас узнала, что я тоже... негодяй?.. Что бы ты сделала?", - "Я? Бросила бы тебя! Не осталась бы с тобой ни на одну секунду! Я могу любить только честного человека! Узнай я, что ты натворил хоть сотую долю того, что сделал Трамб, я ... мигом! Adieu тогда!"...

Безвольная пустозвонка у Кати получалась тоже хорошо. Татьяна Сергеевна, учительница литературы, с умилением смотрела на новоиспеченный дуэт.

Как известно, муж, дабы испытать верность жены её же слову, расписал, какой он негодяй, а она, как и обещала, ушла... "Да, ушла... в другую комнату".

Аплодисменты.

Тёма сказал ей потом, что она ему давно нравится, но он не знал, как об этом сказать"


* * *

Очень многое в моей жизни вокруг Чехова вертится. В самые беспомощные моменты своей жизни, когда я ощущал себя полным ничтожеством, его рассказы как живительный яд, спасали от страшных мыслей и действий. Возле кровати вповалку лежали зелёные томики его сочинений, из которых я произвольно выдёргивал книжку и читал до вечера. Закат солнца не был помехой, электрический свет отлично заменял его.


* * *

Чехов не имел предрассудков относительно богоизбранности и какой-то исключительности литературного труда. В графе самоидентификации рядом с сословной принадлежностью, в разделе "профессия" он писал: "Врач".

У Чехова было несколько братьев, двое из них точно писали, но ничего особо выдающегося там не было.

Именно он оказал поддержку Куприну, когда тот колебался относительно своего призвания, пописывая какую-то беллетристику. Достоверно известно, что рассказ о культуристе цирковом Куприн писал в доме Чехова, последний же и консультировал начинающего писателя по медицинской части, затронутой в рассказе.

Но Куприн с Чеховым и рядом не стоял. Никакой прозорливости, временами даже глупость какая-то


* * *

Незаконченные мысли о Чехове. А как они вообще могут быть законченными, когда речь идёт об этом авторе?


* * *

Сто пятьдесят пять лет прожил Чехов и ничуть не подпортился. Прожитые им сорок четыре года без остатку вместили эти полтора века с гаком. И сколько ещё вместят - вопрос открытый.

Ничего особо-то, Антон Павлович, не изменилось. Ну, две мировые войны, ну терроризм, рождение и крах тотальных идеологий, ну экзистенциализм, электронные карточки, адронный коллайдер, айфоны-смартфоны, чахотку вроде научились лечить, да тоже как-то херовато. А внутри человека как жила всепоглощающая пустота, так и живёт, спать не даёт.




© Ярослав Солонин, 2015-2017.
© Сетевая Словесность, публикация, 2015-2017.





 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Семён Каминский: "Чёрный доктор" [Вроде и не подружки они были им совсем, не ровня, и вообще не было ничего, кроме задушевных разговоров под крымским небом и одного неполного термоса с...] Поэтический вечер Андрея Цуканова и Людмилы Вязмитиновой в арт-кафе "Диван" [В московском арт-кафе "Диван" шестого мая 2017 года прошёл совместный авторский вечер Андрея Цуканова и Людмилы Вязмитиновой.] Радислав Власенко: Из этой самой глубины [Между мною и небом - злая река. / Отступите, колючие воды. / Так надежда близка и так далека, / И мгновения - годы и годы.] Андрей Баранов: В закоулках жизни [и твёрдо зная, что вот здесь находится дверь, / в другой раз я не могу её найти, / а там, где раньше была глухая стена, / вдруг открывается ход...] Александр М. Кобринский: К вопросу о Шопенгауэре [Доступная нам информация выявляет <...> или - чисто познавательный интерес русскоязычного читателя к произведениям Шопенгауэра, или - впечатлительное...] Аркадий Шнайдер: Ближневосточная ночь [выходишь вечером, как килька из консервы, / прилипчивый оставив запах книг, / и радостно вдыхаешь непомерный, / так не похожий на предшествующий...] Алена Тайх: Больше не требует слов... [ни толпы, ни цветов или сдвинутых крепко столов / не хотело и нам не желать завещало столетье. / а искусство поэзии больше не требует слов / и берет...] Александр Уваров: Нирвана [Не рвана моя рана, / Не резана душа. / В дому моём нирвана, / В кармане - ни гроша...]
Словесность