Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
   
П
О
И
С
К

Словесность



ПОСЛЕ  ПОЛУНОЧИ  СЕРДЦЕ  РИСКУЕТ


* ЗАКАТ
* По-английски меня не зовут...
* Я гость в этом доме, где редкие смены...
* Ты родился с печалью в глубоких глазах...
* Георгием меня ты назвала...
* Мне танцевали девочки в саду...
* Там, где ветер с дождем по широким полям...
* Платье вечернее. Мыслей прочтение...
 
* И осенней порою предстанет нагой...
* Еловые ветви склонились под тяжестью снега...
* В сорок пять, как из-под ножика...
* Где синь с небосвода стекает...
* После полуночи сердце рискует...
* Курочку-рябу кухарка несла...
* Я скажу тебе, мон-шер...
* Буря мглою небо кроет...



    ЗАКАТ

          Александру Казанцеву

    Драконового дерева еще сочится кровь,
    и солнце обрело ущербность полукруга,
    подобие свое роняющего в ров.
    И у меня совсем не стало друга.

    Картины полдня сняты со стены,
    короткие лучи погашены в чулане,
    где кисти и бинты случайно сожжены,
    и не чем врачевать пейзаж в оконной ране.

    _^_




    * * *

    По-английски меня не зовут.
    Мой акцент не рифмуется с центом.
    Далеко, далеко за рассветом
    в моем доме чужие живут.

    _^_




    * * *
              Брату

    Я гость в этом доме, где редкие смены
    обоев не тронули старые стены.
    Рассохся паркет. Как на шатких мостках,
    качается мебель на прежних местах.
    Хранит монотонный мотив холодильник
    и горсть сухофруктов лесных молодильных...
    И, грушу сухую зажав в кулаке,
    сбегаю к заросшей осокой реке.
    Покамест удод проверяет дуду,
    я илистым дном средь кувшинок бреду
    туда, где сквозь пальцы уходит плотва,
    и солнце весло переломит на два
    куска, и согреет уключин ключицы,
    и лодка на обе лопатки ложится,
    и цапля застынет речною корягой,
    пока рассчитается с ветром отвагой
    мальчишечья кровь пополам с молоком,
    но бабочка вздрогнет засохшим крылом,
    и время опять заскользит налегке,
    а груша сухая размокнет в руке.

    Я - гость в этом доме. Он, вместо преданий,
    сгущенкою потчует воспоминаний.

    _^_




    * * *

    Ты родился с печалью в глубоких глазах
    и гуляешь по городу в темных очках,
    где крещён небосвод над годами,
    обреченными выть проводами.

    На осенний сезон заведен циферблат.
    Что забыл - то напомнит встревоженный брат,
    коль бредущая следом тигрица
    дней прошедших сверкнет небылицей.

    Без оглядки на небо уже не спастись.
    Над Нью-Йорком гудит вавилонская высь.
    И лекарства от каменной боли
    в междуречье из каменной соли.

    _^_




    * * *

    Георгием меня ты назвала.
    Георгия среди зимы рожала,
    когда еще болезненно лежала
    в остуженных подглазиях зола.
    Зола войны... Нечаянно коснись -
    взлетала и на черный хлеб садилась.
    И, плесенью цепляясь за карниз,
    как остриём пронизывала сырость...
    Сердечной болью отзывался брат.
    Спартак - он звал себя, дом ощущая пленом,
    и предстоящих подвигов набат
    по юношеским растекался венам.
    А ты, придав полуночи штрихи
    от лампы керосиновой, украдкой
    влюблялась в дневники его, в стихи...
    Заложенные в памяти закладкой
    войны, они еще откликнутся в безвестье,
    когда молчат холмы и города...
    На снимке только желтое предместье
    осталось довоенным навсегда.
    Ты - девочка в панаме средь мальчишек,
    грызущих яблоки веселою гурьбой.
    И брат, у брошенных на землю книжек,
    фасонит стойкой книзу головой.
    Пройдет немало, и, обняв колени,
    в любимой позе сядешь на кровать,
    а этот снимок теплый день осенний
    вернет из юности в альбомную тетрадь.
    И всех, грызущих яблоки со вкусом,
    коснется холод каменных перил...
    И защемит печаль по ним - безусым,
    кто души в гимнастерки нарядил.
    Метель метет по сумрачной дороге,
    ни дома отчего, ни сада, ни кола...
    Как уберечь рожденного в тревоге?
    ...Георгием меня ты назвала.

    _^_




    * * *

    Мне танцевали девочки в саду,
    как будто чай китайский подавали,
    и вышивали золотом звезду -
    мою звезду на неба покрывале.

    И утро за далекою рекой,
    где звонким песням не угомониться,
    цветною было венчано дугой,
    и ранние выпархивали птицы
    у самых ног, и девичья рука
    владела всем теплом материка....

    _^_




    * * *
              Лере

    Там, где ветер с дождем по широким полям
    клонят сочные травы волнами,
    ходит юная дева и гривы коням
    оплетает живыми цветами.

    Голубой акварели добавит мазки
    с полотенцем веселое солнце.
    И бросает красавица вверх васильки,
    и кружится одна, и смеется.

    Семь цветов растекаются в небе дугой
    и звенит золотая карета -
    это август поделится с маем дудой,
    чтобы длилось прекрасное лето.

    Белогривые кони катают ее.
    Напевают ей белые птицы.
    И от счастия бедное сердце мое
    разбивают колесные спицы.

    _^_




    * * *

    Платье вечернее. Мыслей прочтение.
    Нам танцевать суждено и порвать
    с юностью. И, обретая прощение,
    гостю в гостинице не пировать.

    Черная липа и рамы оконные.
    Запонкой канул в неведенье страх.
    И бесшабашно повис на руках,
    мальчик, сжимающий прутья балконные...

    _^_




    * * *

    И осенней порою предстанет нагой
    наша улица, узкой поднявшись дугой,
    над озябшим районом, стволы-молодцы
    поредевших деревьев, её за концы
    непременно удержат, так в детстве вдвоем
    мы вертели скакалку. В разбуженный дом
    шкодный ветер запрыгнет, и даст стрекача
    по ступеням наш пес, но сверкнет сгоряча,
    ограждая, строка, и закружит у люстр,
    поднимая тебя пятерней моих чувств.

    _^_




    * * *

    Еловые ветви склонились под тяжестью снега.
    Во власти узора морозного блещет стекло.
    Героя настигла в подушках беспечная нега
    воскресного утра. Дороги вокруг замело.
    Проснувшись, оставленный миром читатель,
    усы поправляя, изящный монокль достает
    и видит, как будто подзорной трубы обладатель,
    что женщина берегом южного моря идет.
    В соломенной шляпке. Летучее схвачено платье
    у пояса, шелковый бант с пояском.
    Ах, жаркое солнце! Ах, женщины милой объятье,
    и шепот прибоя с нагретым на солнце песком...
    Что может быть слаще - ронять кожуру мандарина,
    забыть о прогулке, оставив в шкафу галифе,
    подняться с кровати, чтоб сесть и читать у камина,
    и свечи зажечь, как для встречи в приморском кафе?

    _^_




    * * *

    В сорок пять, как из-под ножика,
    дней бежит сороконожка.
    Без оглядки чешет пятками,
    как от стрельб сорокопятками,
    сладка ягодка опять.

    В сорок пять у каблуков -
    сорок сороков стрелков.

    Улетают Китайгородом,
    пролетев над Чайна тауном,
    из сорочек с душным воротом
    наши сорок пять, нокдауном

    _^_




    * * *

    Где синь с небосвода стекает,
    соленым простором растрогая,
    в коралловых рощах гуляет
    пила-камбала длинноногая.

    Прозрачен у рыб и рептилий
    купальник и даже открыт,
    и если она не распилит,
    то бронзовым телом пронзит.

    Хвостом поведя у колена,
    сачок доведет до бела.
    Чурайся прелестного плена
    ведь рыба она - Кабала!

    И я, как безусый тунец,
    плыву от порочного зренья,
    смущаясь, как будто крестец
    торчит, словно знак ударенья.

    _^_




    * * *

    После полуночи сердце рискует
    в прошлом наощупь подслушать Кадиш.
    Или чужую цитату раскурит...
    Любишь - не любишь, а хочешь в Париж.

    Любишь - не любишь. Менять - променяешь
    мрачную пустошь на сонную тишь.
    После полуночи сердце тоскует,
    взяв на прикус электронную мышь.

    _^_




    * * *

    Курочку-рябу кухарка несла.
    Стыд отражался в луже.
    Съели с тобою все ягоды зла,
    мир не становится лучше.

    Мальчики гибнут. А в Кремль-брюле
    непросыхает начальство.
    Бешенный бродит шакал по земле
    и обращает в шакальство.

    А над нагорным высоким плато
    мирно кружит воробей.
    Смотрит как пишет, сидя в пальто,
    "Русское поле" еврей.

    _^_




    * * *

    Я скажу тебе, мон-шер,
    С прямотой,
    Нализавшись некошерным,
    Как портной,
    Я бы Лизу по Лендлизу
    Заказал.
    Чтоб в Черкизово
    С базара - на вокзал.
    Что нам бредни, Мона Лиза,
    Про заём.
    Шаг с оконного карниза -
    Водоём.
    Брень-брень-бренди, шерри-бренди,
    Асти-страсти...
    Греки сбондили Елену.
    Ах, еврейские напасти...

    _^_




    * * *

    Буря мглою небо кроет.
    А пиит пером скрипит.
    Кошка от подножки воет -
    в марте всякий материт.
    Как Кащей, без щей зачахнет
    русский дух, где Русью пахнет.
    То ломая палисадник
    с берегов, родной, не Вы
    а, надменный, словно всадник,
    гость пришел без головы,
    и, как рыжая каурка,
    Нюрка стала брызнув хной.
    Выпью горя...
    -Где же бурка?
    Ходит с голою спиной.

    _^_



© Георгий Садхин, 2007-2017.
© Сетевая Словесность, 2007-2017.





 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Сергей Сутулов-Катеринич: Наташкина серёжка (Невероятная, но правдивая история Любви земной и небесной) [Жизнь теперь, после твоего ухода, и не жизнь вовсе, а затянувшееся послесловие к Любви. Мне уготована участь пересказать предисловие, точнее аж три предисловия...] Алексей Смирнов: Рассказы [Игорю Павловичу не исполнилось и пятидесяти, но он уже был белый, как лунь. Стригся коротко, без малого под ноль, обнажая багровый шрам на левом виске...] Нина Сергеева: Точка возвращения [У неё есть манера: послать всё в свободный полёт. / Никого не стесняться, танцуя на улице утром. / Где не надо, на принцип идти, где опасно - на взлёт...] Мохсин Хамид. Выход: Запад [Мохсин Хамид (Mohsin Hamid) - пакистанский писатель. Его романы дважды были номинированы на Букеровскую премию, собрали более двадцати пяти наград и переведены...] Владимир Алейников: Меж озарений и невзгод [О двух выдающихся художниках - Владимире Яковлеве (1934-1998) и Игоре Ворошилове (1939-1989).] Владислав Пеньков: Эллада, Таласса, Эгейя [Жизнь прекрасна, как невеста / в подвенечном платье белом. / А чему есть в жизни место - / да кому какое дело!]
Словесность