Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
   
П
О
И
С
К

Словесность



ЛИЧНОЕ  ДЕЛО


* КОНЕЦ НОЯБРЯ
* ОКНО В АЗИЮ
* ПИСЬМА МЕРТВЫХ ПОЭТОВ
 
* МЕЖДУ ОГНЕМ И ЛЬДОМ
* Буквы растут в ушах, как в горшках цветочки...
* Белая комната, дверь балконная...


    КОНЕЦ  НОЯБРЯ

    1

    Бурое брюхо ползет по твоим головам, почти что сдирая скальпы,
    сочится белёсым и серым, роняет капли,
    смотрит недобрым глазом, давит на плечи,
    как только выходишь из дома, одевшись как можно легче.

    В сандалиях на босу ногу, в расстёгнутой телогрейке
    по бесполезным листьям, которые догорели
    еще в октябре, по своим и чужим морщинам,
    по крышам домов, по улицам, по машинам.

    Это твой город в тумане, в тяжелых складках.
    Это твоя свобода серая как подкладка
    генеральской шинели. Это твои печали.
    Это ноябрь тебя на руках качает

    Баюшки-бай, больше незачем плакать.
    Это уже не суд и уже не плаха.
    Это висит над землёй с червоточинами сабвеев
    Мелкая водяная пыль забытья, забвенья.

    2

    Очень тебя прошу, отвернись, не гляди в окошко.
    Вытяни с верхней полки манускрипт о роскошных
    красавицах с томным взором и гибким станом,
    с их поездками осенью в Ниццу, которым станут

    завидовать вчуже не только прямые потомки,
    но и простые смертные, коротающие потёмки
    за столом у окна, торгующего залежалым
    товаром с видом "Бери! Ничего не жалко!"

    Главное ничего не успеть - не то что сказать - подумать
    О том, что будет, если ветра подуют.
    Все догорело. Кончено. Слава Богу.
    Ни наших, ни ваших нет. Только трое с боку.

    Только пустая улица и за окном пустыня.
    Только незваный гость, которого не впустили,
    но он все равно вошёл, задумавшись и озябнув,
    и бродит по дому, не находя хозяев.

    3

    Ни во что невозможно верить в такую погоду.
    Ни в прошедшее время, тем более ни в погоню
    за ним настоящего в упряжке из тройки резвых
    мыслей с целой оравой слов (исключая "трезвость").

    Оставьте меня в покое с вашими голосами,
    С вашими серыми космами, что до земли свисают.
    Лучше смолчать, лучше утратить жало,
    онеметь как рука, которую отлежали.

    Как младенец, заспанный мамкой в избе с угаром,
    лучше быть мёртвым, чем вечно ходить кругами.
    Лучше не видеть пропитанного водою
    неба, накрывшего город своей тяжёлой ладонью.

    Ничего невозможно добавить к тому, что и так понятно.
    Вот и молчи. Набей себе пасть камнями
    и учись тишине, учись ничего не значить.
    Учись молчать про ноябрь. Он первый начал.

    4

    Сыграем с тобой, ноябрь, в игру, зовущуюся молчанкой
    бесцветными днями, бесчисленными ночами.
    Я - на кухне и в комнате, ты - повсюду.
    И чей-то голос за стенкой, поющий о том, как всю-то

    он объехал вселенную в поисках ненаглядной,
    но нашел только грязь и слякоть и цифры с семью нолями.
    И с тех пор никуда не едет и ничего не ищет.
    Лишь над околицей северный ветер свищет.

    Так и мы с тобою все охаем да вздыхаем.
    Ты безмолвствуешь прозой, я же молчу стихами.
    По совести говоря, все это вполне банально,
    потому что твоя се ля ви отпросилась, лежит больная.

    Потому что будет внизу бело, а вверху бездонно,
    потому, что придет зима к расстегнутым и бездомным,
    чтобы шептать признания ледяными устами,
    но тебя не застанет. И меня не застанет.

    _^_




    ОКНО  В  АЗИЮ

    1

    В городах, живущих мечтой о насущном снеге,
    негде спрятаться от дождя, дорогая. Негде
    покрасоваться в немыслимой чернобурке.
    И лихой таксист, поглядев в глаза,
    не ломает драного картуза.
    Дождь идет, как посланный на три буквы.

    Уходит, но возвращается. Да не один - с дружком, -
    с мокрым снегом, идущим на головы тем, кто идет пешком.
    Но проезжая мимо, не следует их жалеть.
    Это спортсмены, скорее всего - моржи.
    У них под усами улыбки, острые как ножи,
    и винный дух изо рта - едва ли от Божоле.

    В ожиданьи зимы столицы становятся эпицентром разрухи.
    Эфир переполнен песнями о разлуке,
    о несчастной любви, о корчах бездомных чувств.
    И так печально смотреть, не правда ли, дорогая,
    как в тумане рекламы над крышами догорают,
    и бронзовый истукан над рекою кричит "Лечу!"

    Разбрызгивая печаль, вспоминая свои Монмартры,
    заехать на почту, лизнуть и наклеить марку
    с никогда невиданной тропическою жар-птицей
    на конверт с молчащим внутри "Прости",
    выйти под дождь и в последний момент спасти
    сердце в груди от желанья навек проститься.

    2

    В этой стране, как известно, ничто не слишком.
    Можно сидеть у окна, предаваясь грустным мыслишкам,
    можно сказать "Хреново", услышавши "Как дела?".
    Здесь не встретишь прохожих, никуда не спешащих,
    здесь или пьешь с утра или весь день ишачишь,
    и ни царевич, ни горбунок не слыхали об удилах.

    Здесь в чести уклончивость или странность.
    Реки текут на полюс, люди впадают в крайность,
    понятие "здравый смысл" отсутствует в языке.
    Из двух зол выбирают оба, вопросы стоят ребром,
    и то и другое норовит обернуться добром.
    Но, обернувшись, рысью скрывается вдалеке.

    На каждом углу пророки, обивающие пороги,
    звезды на башнях, погрязшие в сумерках, как в пороке.
    У всех на уме вино и закусь на три рубля.
    Совсем недавно здесь и того не имелось,
    и до сих пор в голове какая-то онемелость,
    а на языке неопределённый артикль "бля".

    Пьянствуя "а-труа" с бородачами в пустом подъезде,
    не следует вспоминать о рот фронте и о партсъезде,
    и восторженно охать, когда из горла сосут.
    Марсельеза тоже наврядли придется кстати.
    Что же касается возгласов "Ах, оставьте
    меня в покое!" - они никого не спасут.

    3

    Когда же нагрянут обещанные морозы,
    непреклонные как Эйзенштейновские матросы,
    ты выедешь в чисто поле, попирая его колесом,
    и увидишь пустыню, лежащую в изнеможеньи
    и блаженстве, застывшую без движенья
    и без сна с запрокинутым к солнцу белым лицом.

    Нет, не земная твердь, как казалось тебе сначала,
    а водяная гладь пред тобою. Когда с причала
    в Шереметьево-2 ты отчалила утлый челн,
    глядя назад на огни, ты сразу же догадалась,
    что память в этих краях измеряется не годами
    и не страницами, а неизвестно чем.

    Вот почему нельзя ни идти по следу,
    ни оставить его во вторник, надеясь в среду
    его отыскать. Вот почему нельзя
    войти в эту землю дважды. Вот почему, как только
    ее покидаешь - заводишь себе котёнка.
    Вот почему подошвы по ней скользят.

    Послушай - две малые птицы, проданные за ассарий,
    чирикают невесть откуда хриплыми голосами.
    Эта песня печальна, зато коротка.
    А по старой дороге, сливаясь со снежной дымкой,
    отступает войско, разбитое невидимкой.
    И на плечо ложится каменная рука.

    _^_




    ПИСЬМА  МЕРТВЫХ  ПОЭТОВ

    1

    Было бы лучше жить не так, а иначе -
    Меньше смотреть в окно и цедить из чашки,
    больше молчать, больше в итоге значить
    для теней, отпечатавшихся на сетчатке.

    Тем и живут, что моими глазами видят -
    кухонный стол, в окошке - небо с овчинку,
    брошенное в сердцах - все равно ничего не выйдет -
    утро, так и не отданное в починку.

    Вряд ли жильцы. Сны, сторожа, соседи.
    Кто со своим вином, кто с чужим уставом.
    Всяк норовит отметиться, влезть в беседу,
    Выпить на брудершафт, будучи не представлен.

    Странноприимный дом, двор постоялый.
    Хлопают двери, дым коромыслом, стулья
    валятся с ног. Разговоры о расстояньях.
    И не суть - про минуту ли, про версту ли -

    все одно далеко, не у нас, все одно - не ближний
    свет в темноте отыскивает хрусталик,
    не указать дорогу - придать обличье,
    зная наверняка - все равно растает.

    Это еще не тот свет узнаванья,
    Но твое присутствие все яснее.
    То, что стихает, молчит твоими словами.
    Господи, что же будет со мной и с нею?

    2

    Было бы лучше, было бы лучше, было,
    но прошло и сгинуло. Только одно и помню -
    как брала за рукав и повторять любила, -
    каково, представь, в такой темноте слепому?

    Было бы лучше жить, было бы лучше
    перелистнуть страницу, как отворить калитку -
    не уйти навсегда, а стоять и слушать,
    слушать слова, звучащие как молитвы.

    Слушать слова, звучащие, как звучали
    тысячу лет назад птичьи из чащи
    крики, полные удали и печали,
    как ледяной водой чреватые чаши.

    Слушать во тьме шаги над твоей могилой,
    голоса сторожей, ветер в прутьях ограды.
    Так черепаха, сбежавшая от Ахилла,
    продолжает свой путь и не ждет никакой награды.

    3

    Ветер ходит по крыше, гремит железом,
    облака за окном катятся по наклонной
    плоскости, громоздясь вдали бестелесной
    грудой обломков.

    Я - это то, чего нет и не будет.
    Просто буквы, глядящие со страницы,
    просто привычка бить головою в бубен.
    Проще - граница

    на замке, за которой, как сказано, коемуждо -
    по делом. На часах кареглазые не из местных.
    Не потому что строги, а потому что
    по-нашему - ни бельмеса.

    Я - это разница между жизнью и смертью,
    с каждым днем становящаяся все меньше,
    сдача с рубля - пять копеек блестящей медью,
    наинемейший

    из твоих собеседников. Впрочем, если по эту
    сторону, то порадует и мычанье.
    Будешь смеяться, но - как поэт поэту -
    мы измельчали.

    Мы возросли числом и неуменьем
    чувствовать паузу, жить по ее веленью
    в уединении вечного онеменья
    и удивленья.

    4

    Под тобой, как под аркой, проходят мои года,
    под тобой течет слов ледяная вода,
    как под мостом. Под тобою странные рыбы
    плывут, не зная откуда, зная куда -

    против течения. Помня блесну губой,
    зная цену молчанью, считая его судьбой,
    не умея его хранить, проговариваясь, попадаясь.
    Ходим - под Ним, падаем - под тобой.

    5

    Так нищий в метро протягивает пятак.
    Так - вдали от Итаки - воет сирена
    по Одиссею. Так утекает, так
    тикает время.

    И словам, сидящим вокруг моего костра,
    недостаточно знать о разнице между светом
    и темнотой, потому что звезда востра,
    как соринка, попавшая в глаз, потому что следом

    за звездой придут не волхвы и благая весть,
    не осел и мул, не иные люди и звери,
    а такая печаль, которой за мой за весь
    век не измерить.

    Да и сколько его осталось - на раз вдохнуть,
    утвердить многоточие в качестве части речи,
    и, увидев, как ты молча подходишь к окну
    с той стороны, выйти тебе навстречу...

    _^_




    МЕЖДУ  ОГНЕМ  И  ЛЬДОМ

    Но пришла зима и зачем-то переобула
    Всех нас в черное, оставляющее следы.
    А хотелось уйти незаметно, и у бабулек
    возле метро не купив ни курева, ни еды,

    затеряться в толпе, в переулках, в чем-нибудь затеряться.
    В чем-нибудь бесполезном, пляшущем кое-как -
    в полусне, в сомнениях, в поезде на Тирасполь,
    в тесноте цыганского тамбура на матрасах и сундуках.

    В алкогольных напитках, в отчаянных обреченных
    голосах, поющих о том, что кровь горяча,
    о том, как белы сугробы и очи чёрны,
    и о том, каково их видеть в недобрый час.

    Так бы ехать и ехать, и слушать, и петь, не зная
    ни куда и зачем, ни который сегодня день,
    ни откуда такая луна - то ли местная, то ль привозная -
    так блестит в темноте - хоть на лацкан ее надень.

    И проснувшись чуть свет, увидеть стоящего с горном
    вместо зеркала, окаменевшего на часах
    пионера с гипсовым взором, и чад горгоньих,
    разгуливающих под ним, бесстыжие очеса.

    И мгновенно вскочив, желая чаю и булок,
    ничего не сказать, не описать пером
    и опять не купить у тех же самых бабулек,
    потому что вагончик тронулся, остался перрон.

    И через много дней на конечной станции - на коленях -
    добиваться руки незнакомки, услышать "Нет!"
    и прожить с ней долго и счастливо - в разных концах вселенной -
    и умереть, ни разу не вспомнив о ней.

    Ничего не добиться, не написать ни строчки,
    не вырастить сына и не построить дом.
    Ни о чем не жалеть. Умереть и оставить прочерк
    Между датой рожденья и смерти - между огнем и льдом.

    _^_




    * * *

    Буквы растут в ушах, как в горшках цветочки.
    Ночью, реже под утро, дождливым днем
    по дороге домой, лучше под стук колёс.
    Их стебельки, соцветия, завиточки,
    белёсые корешки над влажным глазным дном,
    их стремленье дойти до конца - до точки
    и добыть немного солёной воды - слёз.

    Люди живут в подъездах и поездах. Вечер
    заглядывает им в душу, отыскивая печаль,
    память, сомнение - что-нибудь, окромя
    жалоб на влажность, на то, что огонь не вечен.
    Их зеркала, просящие кирпича,
    их младенцы в колясках, орущие по-человечьи
    и шевелящихся пальцев бледная бахрома.

    Небо смотрит на землю - земля безвидна
    и пуста, как и прежде. Но даже закрыв глаза,
    всякая тварь земная в ее черёд
    смотрит на небо. И ровно до половины
    пройденный путь не даёт повернуть назад,
    невзирая на злые предчувствия, крик совиный
    и над сумрачным лесом тот еще вечерок...

    _^_




    * * *

    Белая комната, дверь балконная,
    тяжкое как базальт,
    незнакомое, заоконное
    солнце гудит в глазах.

    Ни о чем у меня не спрашивай,
    попросту обмозгуй -
    лето каменное и страшное
    катится на Москву.

    Опоздал, голова бедовая,
    прятаться, - удирай!
    Лето катится по Садовому
    выписывать ордера.

    У него рубаха на пуговках
    застёгнута - на беду.
    Всех задумчивых и напуганных
    за овраг отведут.

    Не простят проводам печальные
    новости в пять утра,
    бланки с подписями, печатями,
    телефон, телеграф.

    Не поверят в платочки черные,
    в буковки из газет.
    Из-за речки колеса чертовы
    будут вослед глазеть.

    Запоет переулок трубами,
    медью не по летам.
    Дело дымное, но не трудное -
    над крышами пролетать.

    Над совиными, голубиными -
    голова к голове -
    безымянными, нелюбимыми,
    не глядящими вверх.

    _^_




© Константин Рупасов, 2002-2018.
© Сетевая Словесность, 2002-2018.






 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Литературные итоги 2017 года: линейный процесс или облако тэгов? [Писатели, исследователи и культуртрегеры отвечают на три вопроса "Сетевой Словесности".] Владимир Гржонко: Три рассказа [Пусть Господь сделает так, чтобы сегодня, вот прямо сейчас исчезли на земле все деньги! Она же никогда Его ни о чем не просила!..] Владислав Кураш: Серебряная пуля [Владимир поставил бутылку рома на пол и перегнулся через спинку дивана. Когда он принял прежнее положение, в его руке был огромный никелированный шестизарядный...] Александр Сизухин. Другой ПRЯхин, или журчания мнимых вод [Рецензия на книгу Владимира Пряхина "жить нужно другим. журчания мнимых вод".] Чёрный Георг: Сны второй половины ночи [Мирно гамма-лучи поглощает / чудотворец, святой Питирим, / наблюдая за странною сценой двух мужчин, из которых в трусах - / лишь один.] Семён Каминский: Ты сказала... [Ты сказала: "Хочу голышом походить некоторое время. А дальше будет видно, куда меня занесёт на повороте"...] Яков Каунатор: Когда ж трубач отбой сыграет? [На книжной пристенной полочке книжки стояли рядком. Были они разнокалиберными, различались и форматом и толщиной. И внутренности их различались очень...] Белла Верникова: Предисловие к книге "Немодная сторона улицы" [Предисловие к готовящейся к изданию книге с авторской графикой из цикла "Цветной абстракт".] Михаил Бриф: Избыток света [Законченный дебил беснуется в угаре, / потом спешит домой жену свою лупить, / а я себе бренчу на старенькой гитаре, / и если мимо нот, то так тому...] Глеб Осипов: Телеграмма [познай меня, построй новые храмы, / познай меня, разрушь мою жизнь, / мой мир, мои идеалы, мечты. / я - твоя земля...]
Словесность