Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ

Наши проекты

Dictionary of Creativity

   
П
О
И
С
К

Словесность




МОЯ  СМЕРТЬ


Боль раскаленными щипцами разрывала внутренности, пробивалась наружу сквозь стиснутые зубы постыдным поросячьим визгом. Потом в багровом мраке мелькали салатные рукава халатов, вспыхивал шприц, и боль толчками уползала в свою нору, чтобы накопить сил и снова вгрызться в меня. Она знала, что мне не уйти.

В туман передышки вплыло измученное Риткино лицо, искаженное гримасой сострадания. Бедная, она не спит уже много недель.

- Сколько можно умирать? - говорю я. - Скорей бы уже.

- Что ты сказал? - Ритка наклоняется ко мне, всматривается в мои губы.

- Он сказал: "Сколько можно умирать".

Это дочка. Она всегда понимала меня без слов. Значит, и она тут. Я пытаюсь улыбнуться, но губы не слушаются.

Всё. Я износил своё тело до конца, оно мне служило долго. Иногда барахлило - всё случалось за долгую жизнь: и голод, и раны, и травмы, и операции. Но мы с ним выбирались из всяких передряг и снова радовались. А теперь ему просто вышел срок, оно не виновато. Мы с ним всегда знали, что когда-нибудь это произойдёт. Только я мечтал, чтобы это случилось разом, мгновенно - чтобы не мучиться и никого не мучить из близких. Но меня забыли спросить, и вот это тянется и тянется, жестоко и унизительно.

Я прожил вне религий, я всегда знал, что жизнь завершается уходом в ничто, "иде же несть болезнь, ни печаль, ни воздыхания". Почему-то богатое воображение человечества становится бедным и робким, когда оно сочиняет загробную жизнь. Скучен христианский Рай, с его садами и арфами. Недаром, самый гениальный поэт всех времен и народов изобразил такой убедительный "Ад", будто действительно посетил как экскурсант все его круги. А когда дошло до "Рая", то тут перо его завяло и не сумело создать ничего, кроме банальных красивостей.

Размыт и мало привлекателен иудейский загробный пир мудрецов и праведников с каким-то сомнительным Левиафаном на столе. А уж мусульманская разновидность Рая для правоверных, с семьюдесятью девственницами - это и вообще ночной горячечный бред разрываемого гормонами подростка! Даже греки, подарившие миру понятие красоты, ничего не придумали лучшего, чем вечно мечущиеся в подземном царстве тоскующие тени.

Индусы сочинили интересную систему инкарнаций, но я - не индус, и мне она чужда. Я ухожу в никуда, как всякое живое существо, когда проходит отпущенное ему время. Моё время завершено.

Новая атака боли. Моё распадающееся гниющее тело корчится. Я больше не могу! Хватит! Хватит же! Отпустите!

Снова халаты, шприц. Я - потный, липкий, дрожу. Рита плачет, уронив седую голову мне на руку. Дочка, сын - вот они тут, рядом. Я всегда за них отвечал и старался защитить, и мне тошно, что я терзаю их зрелищем своей агонии. Хорошо, что внуков не привели, не хочу, чтобы они помнили меня таким - жалким, уродливым куском плоти.

- Не уходи, не оставляй меня!

Это бормочет Рита. Милая, это уже не я. Я ведь другой, тебе это известно лучше, чем кому бы то ни было - мы полвека вместе. Прости, я больше не смогу тебе помочь ничем. Лучше попрощаемся.

Боль. Пусть она будет последней! Рождение в смерть так же мучительно для человека, как рождение в жизнь. Пробить мягкой головкой тугой родовой канал - первый смертельный бой живого существа. И в смерть надо пробиться, только так победишь боль.


    ..............................
    ............
    ...

Победил. Боль исчезла. Нежные руки меня подхватывают и выносят из темноты в мягкий свет. Я сижу на руках у мамы, она молодая, а я - маленький. А рядом стоит смеющийся папа в пенсне. Таким я его запомнил перед его арестом. Он обнимает меня и маму и говорит:

- Ну, здравствуй, бутуз!

- Так будет всегда? - спрашиваю я.

- Конечно! - говорит папа.

И я ему сразу же верю. Мы идём домой. Там меня ждёт Борька, мой брат. Мы хлопаем друг друга по спине, и я уже студент, а он - тридцатилетний, каким был, собираясь в геологическую экспедицию на Иртыш, где их группу вырезали сбежавшие из лагеря уголовники.

- Спорим, что разобью тебя в шахматы с "тигром"? - предлагает он. Шахматы с "тигром" - это его изобретение: ферзь может ходить, как ферзь и как конь.

Приходят мои друзья - их было много, со школьных лет и до последнего времени. Они ушли из жизни до меня - и вот они все здесь, рядом. И с каждым я того возраста, каким дружил с ним.

И я всё понимаю сам.

Вокруг меня - мой мир. Все, кого я любил. И всё, что я любил: города и горы, леса и реки, музеи и концертные залы. И книги. И весёлое застолье с друзьями. Я много любил - и эта любовь создала этот мой мир. И ещё я страстно любил свою работу. И тут у меня мастерская - глина, холсты, краски, инструменты. Руки соскучились по кистям. Я ставлю холст на мольберт и пишу Риткин портрет. Худое старое лицо, но любимое и прекрасное.



Родная, мы с тобой ошибались, рассуждая об уходе в ничто. Я счастлив тут. Мне только больно, что ты сейчас плачешь и страдаешь - там, в жизни. Ведь ты не знаешь - а я не могу тебе передать это знание - что ты придёшь сюда. Потому что я люблю тебя, и без тебя мой мир неполон. Ты будешь снова той чудесной девочкой, как пятьдесят лет назад, когда я тебя увидел на выставке. А через много-много времени придут к нам и наши дети, а потом и внуки, и мы будем все вместе всегда.




© Татьяна Разумовская, 2011-2017.
© Сетевая Словесность, 2011-2017.





 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Михаил Рабинович: Рассказы [Она взяла меня под руку, я почувствовал, как нежные мурашки побежали от ее пальчиков, я выпрямился, я все еще намного выше ее, она молчала - я даже испугался...] Любовь Шарий: Астрид Линдгрен и ее книга "равная целой жизни" [Меня бесконечно трогает ее жизнь на всех этапах - эта драма в молодости и то, как она трансформировала свое чувство вины, то, как она впитала в себя войну...] Марина Черноскутова: В округлой синеве стиха... (О книге Натальи Лясковской "Сильный ангел") [Книга, словно спираль, воронка, закрученная ветром, а каждое стихотворение - былинка одуванчика, попавшая в круговорот...] Дмитрий Близнюк: Тебе и апрелю [век мой, мальчишка, / давай присядем на берегу, / посмотрим - что же мы натворили? / и кто эти муаровые цифровые великаны?..] Джозеф Фазано: Стихотворения [Джозеф Фазано (Joseph Fasano) - американский поэт, лауреат и финалист различных литературных премий США, в том числе поэтической премии RATTLE 2008 года...] Николай Васильев: Дом, покосившийся к разуму (О книге Василия Филиппова "Карандашом зрачка") [Поэтика Василия Филиппова - это место поворота от магического ли, мистического - и в равной степени чувственного - начала поэзии, поднимающего душу на...] Александр М. Кобринский: Безъязыкий одуванчик [В зените солнце. Час полуденный. / Но город вымер. Нет людей. / Жара привязана к безлюдью / невыносимостью своей.] Георгий Жердев: В садах Поэзии [в садах / поэзии / и лютик / не сорняк]
Словесность