Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
     
П
О
И
С
К

Словесность




ЖИРАФ



Оттаяла футбольная площадка, и небо уже не казалось таким низким и плоским. Мы давно - целую неделю назад - вернулись с весенних каникул, и уже начали ожидать лета. Солнце иногда заглядывало в класс через форточку, расцвечивая портрет Антона Палыча, автора бессмертной Каштанки. Состоялся уже и первый весенний субботник, и девочки, на опасной высоте стоя на подоконниках, под присмотром классной чисто вымыли окна. Опасность этой высоты заключалась не в том, что они могли выпасть - наружные стекла вымыла чья-то мама, а в том, что в классе были мы, проявлявшие дерзкий интерес к длине их юбок.

Старшие курили "Ту-134" и "Родопи" около проволочной сетки, отгораживающей футбольную площадку. Из нас, кажется, никто не курил, кроме Шведа, который водился со старшими.

В эти дни пришла новенькая, она приехала из Ленинграда.

Первое, что заметили все - её школьное платье было другого цвета, бледно-сиреневого, а не коричневого, и не было вовсе фартука, зато - аккуратный голубой воротничок, но не с грубыми форменными "кружевами", а простой и прямой, ложившийся на платье острыми уголками, твердыми, как ватман. Почему ей разрешалось другое платье, было неведомо, оно было длиннее, чем у моих одноклассниц, но именно поэтому казалось слегка вызывающим. Голубые манжеты ничуть не закрывали запястьев - она росла, и она была выше многих.

У нее были ладони лодочкой и прямая, высокая шея, - воротник окаймлял ее своей жесткой, но осторожной гранью. Она и говорила иначе, не так быстро, не глотала все гласные как мы, не превращала их все подряд в среднее межде "о" и "у". Ее карие глаза были как южные жуки, для ленивого прохожего - как будто сонные и безмятежные, но для внимательного взгляда - непрерывно подвижные и живые. У нее была и другая прическа, - короткая, прямая, - такую я видел у мамы в венгерском журнале мод.

Она была из другого мира, у нее было совсем другое лицо - с недоверчивостью в уголках губ, отразившее в себе все лица, которые видела она на Невском, на мостиках и канавках, в садиках и у парадных, и конечно в метро - невиданном чуде из чудес для жителей города, еще не забывшего, как построили первый дом с лифтом.

Ее родители приехали из Ленинграда строить мост.

Через Двину, на левый берег, уже был железнодорожный мост (с автомобильной дорожкой вдоль рельсов), никто из приезжавших в город его не миновал, но теперь было решено отдельно для автомобилей построить большой, современный, бетонный. Ее папа и мама строили не весь мост, а какую-то важную очень сложную его часть, они были инженерами, и приехали ненадолго, помочь местным специалистам. Тогда было такое время - ломали старый банк, или филармонию, или больницу - и строили новые серые бетонные кубы (филармонию так и не построили), ломали старый деревянный центр, и водружали на этом месте бетонные квадраты и прямоугольники новой жизни.

Много ломали и много строили.

Неподалеку от нашей школы начали сооружать двадцатичетырехэтажный дом, что для города было невероятно высоким небоскребом, предметом обсуждений и мифов - говорили, что когда вырыли сверхглубокий котлован - по его дну разлилась нефть...

Сначала Инну посадили одну, за соседнюю с моей парту, и я иногда оборачивался, изобретая повод сказать что-нибудь. Она отвечала прямо и точно на поставленный вопрос. Я вообще был не робким, а скорее одним из наглых среди одноклассников, и пытался как-нибудь пошутить, всегда глуповато, но в ее глазах через занавеску непонимания светился интерес к этим шуткам как загадочным эпизодам неизбежной жизни. Она ни разу не позволила себе улыбнуться, потому что ничего смешного в недоделанных шуточках, собственно, не было.

А потом однажды после уроков зачем-то я шел в детскую поликлинику, далеко, в сторону Привокзального района. Было лень, и хотелось домой, поиграть в футбол, хотя бы и на снегу. И еще там, впереди, были привокзальные, могли побить, отнять мелочь, но нужно было обязательно идти, проходить медицинский осмотр, кажется потому, что у нас намечалась физра в бассике.

Я брел в скучную поликлинику, не медленно - и не быстро. Между центром и Привокзальным был небольшой участок неряшливой, неблагоустроенной дороги, несколько кварталов еще не снесенных частных одноэтажных домов - старых, но опрятных снаружи, и уютных, теплых внутри. Справа, на углу Новгородского проспекта, стоял дом, где жил Максим Большаков, слева, выходя окнами прямо на деревянный тротуар - дом Эдика Сипельгаса. Его мама была знаменитым в городе человеком, председателем общества кактусоводов, и во всех окнах на аккуратно устроенных полках красовались разнообразные кактусы, в центре Архангельска выглядевшие как маленькие зеленые человечки, упавшие с Марса и поселившиеся у Эдика дома. Можно было зайти, но тогда прощай поликлиника.

И вдруг впереди я увидел силуэт Инны, я уже узнавал его. Она шла домой - прямой, твердой походкой, и эта походка совсем не сочеталась с ее детским клетчатым пальто, с широким поясом и короткими рукавами. Я сообразил, что она живет на Привокзальном, где-то в недавно построенных, но неопрятных, уже посеревших от нашего климата, крупноблочных домах. И я тугодумно сообразил, что Инна уже неделю у нас в классе, а никто и не поинтересовался, где она, собственно, поселилась. Я догнал её, спросил, и вот - прощай, поликлиника.




* * *

С того дня случилась другая моя жизнь. На следующий день я пересел за ее парту, а учителя сделали вид, что не заметили. Мы подружились внезапно, стремительно, и без какой-то преграды и неловкости для нас самих (зато очень заметно для всех остальных, но на это я обратил внимание непоправимо поздно).




Сейчас я, к великому сожалению, почти не помню, о чем мы обычно говорили, как проводили время, и каковы были наши весенние, совсем не прямые и не исчислимые маршруты. Я помню, что мы много ходили старыми одно- и двухэтажными кварталами, где и мостовая и тротуары были вымощены упругими, теплыми, гнущимися под ногами, досками. Ей это было в диковинку, а на некоторых сломанных досках можно было покачаться как на трамплине, и эти прогулки превращались в веселое развлечение, потому что когда кончались слова, начиналась беготня по тротуарам, и качание на досках, а иногда я показывал на окружающие предметы пальцем.

- А вот это поповский дом. Смотри - там за забором стоит машина "ЗиМ", другой такой в Архангельске нет...

Это длилось совсем недолго, может быть шесть дней, или семь. Может быть это и дружбой назвать нельзя - неожиданный интерес маленького дикаря к экзотическому пернатому гостю.

Абориген может на минутку забыть о своем племени, о каменных кумирах, об охотничьих кличах и замысловатых кличках, принятых в его народе, и просто разглядывать форму крыльев, прислушиваться к голосу, и может быть даже залюбоваться этой птицей, засмотреться на поворот ее головы и причудливый окрас перьев. Он таких просто никогда не видел, и пусть родители дикаря удивляются и пугаются, почему он приходит из школы в пять или шесть часов, когда сумерки уже собираются во дворах, и уроки делает кое-как.




* * *

В последний день нашей дружбы я оказался у нее дома, и я конечно не знал, что это последний день.

Солнце совсем разгулялось. Эдик принес в школу мою пластинку, она осталась у него с того скандального дня рождения, когда его мама, председатель городского общества кактусоводов, обнаружила, что мы нашли в доме и выпили полбутылки вина.

А теперь он вернул забытую пластинку, потому, что у нас в эти дни вдруг испортились отношения - это иногда бывает, и я даже не заметил как это случилось, и вообще не обратил на это внимания. Я ни на что, и ни на кого, кроме Инны, не обращал внимания. Я считал, что умение концентрироваться на чем-то одном - моя сильная сторона, и может поэтому я был одним из командиров класса. В эти годы все было быстро и легко, мне было не жалко отношений с Эдиком, мне были не интересны его чувства, но мне было жалко, что пластинка лежит у него - эта важная для меня маленькая пластинка.

Он принес её - обычный черный диск с четырьмя песнями, по две песни на каждой стороне, разделенные черной гладкой полоской, с желтой круглой этикеткой в центре и надписью "Мелодия". Он сунул мне этот поцарапанный диск в истрепанной блеклой обложке, что-то буркнул через плечо, и ушел за угол, где ребята собирались открывать сезон в футбик на еще не просохшей, еще холодной и грязной после зимы площадке с залежами черного снега по углам. Я был центровым защитником, это получалось у меня лучше всех, но там, под аркой меня ждала Инна, я видел ее от школьного крыльца, где мне отдал пластинку Эдик.

Когда я вошел под арку, у меня в одной руке был портфель, а в другой - пластинка, и я хмурился, после неприятного прощания с Эдиком, а она взяла у меня диск, стала ее разглядывать, и между прочим спросила, в чем дело. Я не стал говорить ничего о наших взимоотношениях с Эдиком, я считал, что это личное и не касается девчонки из Ленинграда, и чтобы сменить тему разговора, рассказал о пластинке, о том как она появилась у меня и почему я ее так ценю.




* * *

Это было еще в третьем классе. Нас принимали в пионеры, в большом, пустом и холодном спортзале. Кто-то барабанил в трескучий, похожий на старого пьяницу, барабан. Кто-то включал фонивший проигрыватель грампластинок с пионерским маршем, и по гулкому залу разносилось филиноподобное эхо неразборчивых детских завываний. Старшая пионервожатая спешила и шипела, что мы "сами себя задерживаем". Мне не сильно, но нудно, хотелось в туалет по-маленькому, и я стеснялся этого не просто потому что в том возрасте это казалось стыдным, но и ввиду торжественности момента.

Швед дернул Наташку Лозгачеву за косу, началась возня, потом их разняли. Он шепотом обозвал старшую пионервожатую мымрой.

Потом повязывали галстуки - совсем наспех.

Я шел домой разочарованный.

Это была весна - видимо, двадцать второе апреля. Была теплая, яркая, пахнувшая талым снегом и прошлогодней листвой погода. Когда я, таща в одной руке ранец, а в другой мешок со сменной обувью, вошел в наш двор, зажатый между двумя девятиэтажными, свежевыстроенными домами, я внезапно услышал звук.

Это был высокий, ясный гармоничный звук, источник которого был неясен. Сама природа вибраций, которыми был наполнен весенний двор, науке был неизвестен. У этого звука было что-то общее со светом, отражавшимся от нововыстроенных стен и от окон, с голубым цветом неба, с бликами луж и стекол, со свежим, доверчивым ветром с реки.

Он отражался от стен многократно, и я крутил головой, пытаясь определить его источник. Когда я увидел, что наше окно на пятом этаже открыто, мне и в голову не могло прийти, что источник этого звука - там. Но по мере приближения к дому я с изумлением определил, что это действительно - так, и что этот звук - легко льющаяся, пульсирующая музыка, и ничего подобного в жизни я никогда не слышал.

Я вбежал по лестнице на пятый этаж - я и без этого звука никогда не мог дождаться лифта - распахнул незапертую дверь, и не снимая грязных ботинок бросился в большую комнату, где было открыто окно, и где на полную громкость надрывался наш проигрыватель "Аккорд", вращавший маленькую пластинку с желтой наклейкой в центре и крупными буквами написанным на ней названием песни: ЛЮБОВЬ НЕЛЬЗЯ КУПИТЬ.

Из кухни пришла мама, она словно не заметила, что я в грязных ботинках, она взяла меня за руки и мы стали плясать. Я сбросил мешавший, оказавшийся не алым, а рыжим, пионерский галстук - и на годы забыл о том, что было в спортзале.

Оказывается, когда мама шла на обед - а она работала в редакции почти через дорогу - она заглянула в киоск "Союзпечать", прилепившийся к углу старой пожарки у нашего дома - еще старого, дореволюционного здания, построенного, когда наша улица называлась не "Свободы", а "Полицейская". В этом киоске мама нередко покупала пластинки, и вот теперь она за шестьдесят копеек приобрела новую, даже не интересуясь особенно, что на ней записано, зная лишь, что это какая-то иностранная музыка. Там было четыре песни - "Любовь нельзя купить" и "Серебряный молоток", а на другой стороне - "Мадонна" и "Я должен знать лучше", и были подписаны авторы песен - Леннон-Маккартни, но название ансамбля подписано не было, и чуть позже, когда я все это прочитал, я на слух воспринимал эти песни как четыре разных ансамбля, по разному, но очень здорово исполняющие песни неведомых закадычных друзей Леннона и Маккартни. В тот день, придя на обед с новой пластинкой, мама решила вымыть окна, распахнула окно в большой комнате, и поставила эту пластинку на проигрыватель, так я и услышал по пути из школы этот необыкновенный звук.

Мелодия, тембр, ритм и сама интонация этих песен, особенно самой первой, очень отличался от всего, что можно было услышать на других пластинках, и по радио, и на концертах в филармонии, которая тоже была на нашем перекрекрестке, и в которую, пока ее не сломали, мы нередко ходили все вместе.

Вскоре у меня появились и другие пластинки, где под названиями песен была такая же подпись в скобках (Леннон-Маккартни), а на одной из них (там где "Попурри", "Солнце встает" и "Потому что") - была всё объяснившая надпись "Битлз".




* * *

Мы с Инной шли по залитой солнцем и лужами улице Энгельса, которая прямиком вела к ней домой, и я с ностальгическим наслаждением бывалого человека рассказывал ей эту историю четырехлетней давности, и вещественная улика этой истории бьыла у меня в руке, а еще много других пластинок было у меня дома, штук десять маленьких, и почти столько же больших очень интересных, с иностранной музыкой, и даже одна пластинка, которую мама привезла из Болгарии, с большим, а не маленьким отверстием в центре, куда нужно было вставлять специальный кружок, чтобы она держалась на центральной оси вращающегося диска. Певица Lulu исполняла песню The Man Who Sold The World автора с загадочным именем Bowie (мы произносили конечно Бовие), а магнитофонные записи самого Бовие были у старшего брата нашего одноклассника Кочи, и еще у Кочи были Битлз, Роллинг Стоунз, и Дип Пепл. Фундаментальный недостаток моего отца заключался в том, что он не хотел покупать магнитофон.

Пока я все это рассказывал Инне, она очень внимательно слушала, а потом сказала "Ты знаешь, тебе будет интересно, у моих родителей много всяких пластинок", - и когда она это сказала, я обнаружил, что мы уже стоим около ее подъезда, а ведь я всегда боялся даже намекнуть ей, что я хотел бы зайти к ней в гости. Она сама открыла дверь, и сама сделала приглашающий жест в подъезд, и никто из наших девчонок не смог бы сделать такого жеста.

У Инны дома не было ковров, и не было тяжелой полированной мебели, чувствовалась временная, неустроенная жизнь. Однако все вещи - фотография на стене, скатерть на столе, предметы в ванной, - всё выдавало столичных хозяев. Инна сразу подвела меня к небольшому чемодану в углу под журнальным столиком, на котором стояла "вертушка". Я склонился над чемоданом, и на нескольку минут буквально замер над ним. Там была огромная, чудовищно толстая стопка дисков, все были в плотных глянцевых обложках, с цветными фотографиями веселых длинноволосых музыкантов, испещренные английскими надписями, шрифтами на все лады: Spencer Davies Group, Jethro Tull, T.Rex, Donovan, Pretty Things, Pink Floyd. Диск "Эмерсон Лейк и Палмер" раскрывался, и внутри был нарисован странный зверь-яшер с танковыми гусеницами вместо ног. Обложка "Пинк Флойд" изображала некую треугольную призму, луч света в которой расщеплялся на семицветную радугу. На самом затрепанном - "Битлз", "Эбби Роуд" - четыре длинноволосых человека в пиджаках и расклешенных брюках переходили улицу в летнем, зеленом городе, по переходу-"зебре", такому же, как на улице Энгельса прямо около школы, с тем отличием, что по улице Энгельса ездили не "Фольксвагены-жуки", а "Москвичи" и "Запорожцы".

Я очнулся от того, что в неудобной позе у меня затекли ноги. Скрипнул паркет - в дверях комнаты стояла Инна, она уже переоделась в домашнюю, мальчишескую рубашку, и о чудо! - на ней были настоящие джинсы, может быть первые настоящие джинсы, которые я увидел в своей жизни. "Я ничего в этом не понимаю...У нас пластинки папа собирает. Ну знаешь, я пойду сделаю чай" - сказала она и ушла на кухню.

Я встал и тут же рухнул с подкосившихся, затекших ног в кресло, в руках моих были какие-то пластинки, и я торопливо выбирал, какую из них поставить на проигрыватель, и никак не мог решиться, а в голове гудели невидимые провода - Инна, весь этот музыкальный рай, джинсы, оголтелая весна за окном, я в одночасье очутился в немыслимом и прекрасном мире, длящемся сейчас и со мной, в эту секунду, и как же в это поверить, я просто не знал, и я не знал, о чем говорить с Инной, и как же мне послушать диски - ведь будет невежливо не обращать на хозяйку внимание, но ведь я не знаю о чем собственно, с ней говорить - я за эти суетливые дни так и не понял - кто она, с таким вниманием всегда слушающая меня.

Когда мы в напряженном молчании пили чай (я в отчаянии поставил на "вертушку" какой-то немыслимый скучный Traffic), мне в голову пришла тяжелая и неудобная мысль о том, что Инна находится от меня в нескольких сантиметрах, и если я протяну руку, то смогу прикоснуться к ее плечу, к этой простой клетчатой фланели - и что дальше? Дальше я даже не мог себе представить, и злился, перенося злость на всё окружающее, всё, что вызвало во мне все эти чувства - на этот дом, на цветные, заманчивые обложки пластинок, на музыку, гремевшую в проигрывателе, и на неё, которая пригласила меня сюда, и смотрела теперь серьезными и снисходительными глазами, на мучения теленка, ребенка, которого привели в прекрасный, но сумрачный лес, и где каждая ягода может оказаться ядовитой, а под дешевым паркетом гостиной может оказаться черный торф и непроходимая топь.

- Вот и нечем тут гордиться, - хрипловато и в нос сказал я, с такой интонацией, будто встретился с привокзальными.

- Папаша твой собирает, а ты тут при чем? - и я одним пальцем качнул раскрытую под журнальным столиком крышку чемодана, и она упала, хлопнув, и будто закрыв навсегда что-то приоткрывшееся лишь на миг, но теперь вновь недоступное, а потому безопасное.




* * *

И так я уловил этот тон, которым с Инной давно говорил уже весь класс, я был с этим тоном последним. Пересев к ней за парту, и проводя с ней почти каждый день, я не заметил, что весь класс относится к ней совсем иначе, и хотя почти все в классе были моими друзьями, не нашлось никого, кто сразу дал бы мне понять, что в их глазах я променял их на чужую, напыщенную и высокомерную девчонку, и только добродушный Эдик Сипельгас стал ворчать на меня в первый же день, а потом вернул мне мой диск. Они не разговаривали с ней, а если нужно было что-то передать на дальнюю парту, или попросить красивый фломастер, какой был только у нее, к ней обращались буднично, и почти не обидно - "Жираф".

Они сразу дали ей кличку "Жираф" за её красивую шею и за её спокойствие. Она умела чего-то не замечать и как будто не слышать, а в классе решили, что до неё долго доходит. Она на кличку не обращала внимания, в классе были разные клички, они не считались обидными, и унизительными, был Коча, и был Гвоздь, был Пшёна, в общем разные были клички. Она просто не общалась ни с кем, поэтому к ней не было нужды слишком часто обращаться и употреблять эту кличку.

А она разговаривала только со мной, я не знал, что это было исключение. Я не знал, что это было вообще одолжение.

А они это знали, но они не могли расстаться с дружеским чувством ко мне, которое нелегко разрушить за семь лет, и просто перестали звонить и звать на футбик.

Но когда я ушел от нее, из гостей, так не допив чай, в тот день, все мелочи, все недомолвки и все маленькие досадные детали сложились в одну мозаику, в которой для меня осталось только одно место, как мне показалось.




* * *

На другой день я опять, как ни в чем не бывало, сидел на своем месте.

Это значит, не с ней за одной партой, а на своем месте.

Она ничего не сказала мне, и она сидела все так же прямо, смотрела только на учителя. И ведь собственно ничего не произошло, никаких событий, никаких объяснений, и никаких слов не было сказано.

После уроков мы всем классом пошли в кино, а она ушла домой, я был очень занят, и не успел даже сказать ничего на прощание.

На другой день ничего не было, я вообще не обращал внимания на нее, но она после уроков дождалась меня на крыльце, а я вышел не один, с Игорем Саенко и с Эдиком, мы собирались отправиться к Андрюхе Гвоздеву играть в карты. Было очень неловко, я сказал им, что сейчас догоню, потому что я чувствовал, что она дожидалась меня. Я подошел к ней и сказал просто и, как мне казалось, по-ковбойски грубовато "Иди домой... жираф".

И тут же получил портфелем по голове.




* * *

На следующий день она не пришла в школу. Многие болели весной, в этом не было ничего необычного. Но Инна никогда не вернулась в наш класс. Наверное, родители уехали в Ленинград, никто не знает, потому что спрашивать было не у кого, и никто особенно не интересовался, она просто не пришла и всё. И хотя мы в классе порой любили посплетничать, об Инне никто не говорил. Может быть, никто не говорил о ней при мне, не желая и не умея затронуть тему, в которой никто ничего тогда не понимал, впрочем, многие ли в этом понимают сейчас. Жизнь шла своим чередом, летом мы устроили чемпионат по футболу всего микрорайона, потом к нам в класс пришел Валера, первый обладатель стереомагнитофона, а потом и у Алика Увакина появился магнитофон "Нота", и мы ходили друг к другу переписывать диски, и у нас стали появляться первые коллекции. Мы узнали что Бовие произносится как Боуи, и я устроил в школе первую дискотеку, а потом мы организовали ансамбль. На следующий год начались школьные романы, мы начали покуривать, и вообще проблемы росли как снежный ком. Например, Димка Сулоев украл и сжег школьный журнал, - но это уже темы для других воспоминаний и других рассказов.




А через много лет большая московская газета послала меня в командировку в Питер, и тогда был страшный дефицит билетов, я очень спешил и вместо поезда хотел возвращаться самолетом, и поехал в Пулково, как тогда говорили "на подсадку", но и даже на подсадку я не смог сесть на два рейса подряд, и оставался один, последний. Я пошел в диспетчерскую, и достал удостоверение популярной в те годы газеты, стал уговаривать диспетчера "что-то сделать", и меня отправили, в комнату номер 9, - сказали, "дежурная поможет". Я отправился в комнату номер 9, и увидел там Инну, - в новенькой форме, красавицу из красавиц. Она меня сразу узнала, и по глазам было видно, что она очень обрадовалась, она все уладила за одну минуту, а посадка на самолет уже кончилась, а я ведь не забыл, ничего не забыл, из нашего школьного знакомства, и поэтому я не мог вымолвить не слова, а только смотрел на нее внимательно, чтобы запечатлеть навсегда ее лицо, и через пять минут уже бежал к самолету через сырое осеннее поле аэродрома, и у трапа я оглянулся - она стояла у двери, не улыбаясь, и даже не помахала рукой.

Декабрь 2000



© Олег Пшеничный, 2000-2017.
© Сетевая Словесность, 2000-2017.






 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Ростислав Клубков: Апрель ["Медленнее, медленнее бегите, кони ночи!" – плачет, жалуясь, проклятая человеческая душа. – Каждую ночь той весны, – погруженный в нее, как в воздух голода...] Владислав Кураш: Особо опасный [В Варшаву я приехал поздней осенью, когда уже начались морозы и выпал первый снег. Позади был год мытарств и злоключений, позади были Силезия, Поморье...] Сергей Комлев: Что там у русских? [Что там у русских? У русских - зима. / Солнца под утро им брызни. / Все разошлись по углам, по домам, / все отдыхают от жизни...] Восхваления (Псалмы) [Восхваления - первая книга третьего раздела ТАНАХа Писания - сборник древней еврейской поэзии, значительная часть которой исполнялась под аккомпанемент...] Георгий Георгиевский: Сплав Бессмертья, Любви и Беды [И верую свято и страстно / Всем сердцем, хребтом становым: / Мгновение было прекрасно! / И Я его остановил.] Игорь Куницын: Из книги "Портсигар" [Пришёл из космоса... Прости, / что снова опоздал! / Полночи звёздное такси / бессмысленно прождал...]
Словесность