Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
   
П
О
И
С
К

Словесность



АЙЛОВЬЮГА


    * МОСТЫ
    * ГОВОРЯЩИЙ КОЛОДЕЦ
    * СЛОВО БЕГЛОЕ
    * Мы все - одни. И нам еще не скоро...
    * Я сам себя забыл о жизни расспросить...
    * АППАНСИОНАТА
    * Вечно-зеленая накипь холмов. Алиготе...
    * ФОНТАНГО
    * Я на себя смотрю издалека...
    * На Страстной бульвар, зверь печальный мой...
    * Молчат ниверьситетские сады...
    * СОН В КИПАРИСОВЫХ СТРУЯХ
    * ИСТОРИЧЕСКИЙ РОМАНС
    * Мир недосказан. И оставлен нам...
    * Лелея розу в животе...
    * ОТЪЕЗД
    * Фиолетовой, густой сиренью Таврии...
    * Бушпритом корябая то, что еще...
    * Возле самого-самого синего...
    * Как виноград, раздавлен был и ты...
    * В Месопотамии, там...
    * АТЛАНТОВ ОМУТ
    * Сентебряцая и колокольча...
    * Переливистей форели и печали...
    * Мой милый друг! Такая ночь в Крыму...
     
    * ПОСТСЕКСУАЛЫ
    * НОВЫЙ ШЕКСПИР
    * О чем с тобой поговорить...
    * Играла женщина в пивной...
    * Деревянные птицы настенных часов...
    * Выйду из себя - некуда идти...
    * НА ЮЖНОМ БАЗАРЕ
    * Я приближен к твоим рукам!..
    * ВЕСНА В ТАВРИЧЕСКОМ САДУ
    * Моя летающая клеть...
    * Выкуришь сигарету - вот и прошла минута...
    * Час неровен, и бес - не в ребро...
    * Еще темно и так сонливо...
    * Рыжей масти в гостиной паркет...
    * Оставим женщин сплетничать в саду...
    * Был полдень, полный хрупкой тишины...
    * Озябший огонек сутулился в ночи...
    * Крутится-вертится шар голу...
    * Вдохновенье выдоха и вдоха...
    * РЕЧНЫЕ ОБЛАКА
    * Мой старый бард...
    * И жизнь прошла, и смерти не осталось...
    * Стояла ночь у изголовья...
    * Мне б дожить до врагов...
    * Парашютными шелками шурша...


      МОСТЫ

      1
      Лишенный глухоты и слепоты,
      я шепотом выращивал мосты -
      меж двух отчизн, которым я не нужен.
      Поэзия - ордынский мой ярлык,
      мой колокол, мой вырванный язык;
      на чьей земле я буду обнаружен?
      В какое поколение меня
      швырнет литературная возня?
      Да будет разум светел и спокоен.
      Я изучаю смысл родимых сфер:
      пусть зрение мое - в один Гомер,
      пускай мой слух - всего в один Бетховен.

      2
      Слюною ласточки и чирканьем стрижа
      над головой содержится душа
      и следует за мною неотступно.
      И сон тягуч, колхиден. И на зло
      Мне простыня - галерное весло:
      тяну к себе, осваиваю тупо.
      С чужих хлебов и Родина - преступна;
      над нею пешеходные мосты
      врастают в землю с птичьей высоты!
      Душа моя, тебе не хватит духа:
      темным-темно, и музыка - взашей,
      но в этом положении вещей
      есть ностальгия зрения и слуха!

      _^_




      ГОВОРЯЩИЙ  КОЛОДЕЦ

      Донкихочется мне: сквозь лазурные выи степей,
      сквозь лозу винограда, примятую лаем овчарок,
      возвратиться к тебе, азиатских пригнать лошадей,
      запах страсти одеть в раскаленную кожу гречанок.
      Задремаю в тебе, словно жертвенный нож в глубине
      голубиных очей. И в ничейных объятьях шалавы
      утомленно проснусь, потому что почудилось мне:
      заунывная степь и степенная поступь расправы
      надо мной и тобой. Расставание - легче любви,
      здесь, в таврийском краю, населенном травой и людьми,
      сердце - тише воды, а чуть выше моей головы -
      говорящий колодец, который оставили мы.
      Опускаешь ведро, выпускаешь лебедку из рук,
      и она улетает, звеня, улетает на юг,
      и тяжелая цепь так тебе благодарна, мой друг,
      за пустую свободу - издать металлический звук.
      Быть непонятым - это избитый удел меньшинства,
      Темнота не влюбилась, а просто впервые ослепла.
      Донкихочется мне: и колодец диктует слова,
      разбавляет водой, укрепляет присутствием пепла...

      _^_




      СЛОВО  БЕГЛОЕ

      1
      Где-то, может быть, на юге,
      может быть, в иной печали -
      мы не знали друг о друге
      и себя обозначали:
      тенью, выпавшей в осадок
      наших крыльев босикомых
      и фольгой от шоколадок -
      до убийства насекомых.

      2
      Две канальи на канале,
      порыбачив беззаботно,
      окунали-выкунали
      окуней в ночные окна
      распружиненных гостиниц.
      А на рейде, еле видно,
      русской задницей эсминец
      барражировал обидно.

      3
      Где-то, может быть, в дороге,
      прикорнув у облепихи,
      нам смотреть на все тревоги
      сквозь вино из Лепетихи,
      чтоб не верилось, как будто
      мы не встретились, робея,
      где барахтается бухта
      в духоте гиперборея,

      4
      где отсвечивает синим
      силуэт старинной башни,
      где мечтаешь о России,
      как мечтают о вчерашнем.

      Может быть, вернуться снова
      и придумать на досуге -
      слово беглое и слово,
      что останется на юге?
      Или, может, все остыло,
      и твою печаль тревожит
      то, что есть, и то, что было,
      или то, что быть не может?

      _^_




      * * *

      Мы все - одни. И нам еще не скоро -
      усталый снег полозьями елозить.
      Колокола Успенского собора
      облизывают губы на морозе.
      Тишайший день, а нам еще не светит
      впрягать собак и мчаться до оврага.
      Вселенские, детдомовские дети,
      Мы - все одни. Мы все - одна ватага.
      О, санки, нежно смазанные жиром
      домашних птиц, украденных в Сочельник!
      Позволь прижаться льготным пассажиром
      к твоей спине, сопливый соплеменник!
      Овраг - мне друг, но истина - в валюте
      свалявшейся, насиженной метели.
      Мы одиноки потому, что в люди
      другие звери выйти не успели.
      Колокола, небесные подранки,
      лакают облака. Еще не скоро -
      на плечи брать зареванные санки
      и приходить к Успенскому собору.

      _^_




      * * *

      Я сам себя забыл о жизни расспросить,
      так забывают свет в прихожей погасить
      и двери перед сном закрыть на шпингалет.
      Я принял эту жизнь. Надежней яда - нет.

      Зима - все на мази, все схвачено, браток:
      на каждое мгновенье придуман свой шесток,
      бензин подорожал, провинция в грязи.
      Шофер моей души, прошу, притормози!
      Застынь, застопорись и выпей натощак
      двойной одеколон студенческих общаг.
      Отчизны не видать - сплошные закрома.
      Шофер моей души, не дай сойти с ума,
      услышав костный хруст промерзших деревень.
      И в лучшие стихи - мои слова одень.
      Как в ярые меха с боярского плеча,
      одень стихи мои в рычанье тягача:
      пусть лязгает полями и согревает вас
      печальное чудовище моих бессонных глаз.
      Все схвачено, браток. Врагов понамело.
      Чу! Кто-то постучался в лобастое стекло:
      вот так, вечерним летом, стучится мотылек,
      как будто женский пальчик в простреленный висок!
      Остановись, мгновенье, в краю родных осин!
      Шофер моей души, финита ля бензин!
      Какой сегодня век? - Четверг, браток, четверг.
      А обещали - жизнь. А говорили: "Снег"...

      _^_




      АППАНСИОНАТА

      Море хрустит леденцой за щеками,
      режется в покер, и похер ему
      похолодание в Старом Крыму.
      Вечером море топили щенками -
      не дочитали в детстве "Му-му".
      Вот санаторий писателей в море,
      старых какателей пансионат:
      чайки и чай, симпатичный юннат
      (катер заправлен в штаны). И Оноре,
      даже Бальзак, уже не виноват.
      Даже бальзам, привезенный из Риги,
      не окупает любовной интриги -
      кончился калия перманганат.
      Вечером - время воды и травы,
      вечером - время гниет с головы.
      Мертвый хирург продолжает лечить,
      можно услышать, - нельзя различить, -
      хрупая снегом, вгрызаясь в хурму, -
      море, которое в Старом Крыму.

      _^_




      * * *

      Вечно-зеленая накипь холмов. Алиготе.
      Словно кофейник, забытый на общей плите,
      берег, предчувствуя море, сбегает во вне, -
      ближе к волне, в лошадиной своей наготе.
      Стол полирован. Сельдью прижат сельдерей,
      Брынза, еще не расстрел, но бледна и дырява,
      и репродуктор орет, и орава детей.
      И на иконе вырванных с мясом дверей -
      влажный язык волкодава.
      Вот и налили, и выпили, морщась в рукав,
      сквозь волосатые ноздри пары выдыхая.
      "Что там с погодой?" Хозяин трактира лукав -
      снова налив, отвечает: "Погода плохая"
      Каждый по-своему жив и по-своему прав,
      но почему не посажен на цепь волкодав?

      _^_




      ФОНТАНГО

      Водевиль, водяное букетство, фонтан-отщепенец!
      Саблезубый гранит, в глубине леденцовых коленец,
      замирает, искрясь, и целует фарфоровый краник -
      Так танцует фонтан, так пластмассовый тонет "Титаник"!
      Так, в размеренный такт, убежав с головы кашалота,
      окунается женская ножка, в серебряных родинках пота:
      и еще, и еще, и на счет поднялась над тобою!
      Так отточен зрачок и нацелен гарпун китобоя.
      Под давленьем воды, соблюдая диаметр жизни,
      возникают свобода пространства и верность Отчизне,
      и минутная слабость - остаться, в себя оглянуться,
      "но", почуяв поводья, вернуться, вернуться, вернуться! -
      в проржавевшую сталь, в черноземную похоть судьбы
      и в пропахшие хлоркой негритянские губы трубы...

      _^_




      * * *

      Я на себя смотрю издалека
      зрачком непревзойденного стрелка
      и целю в скороспелый опыт свой
      отточенною стрелкой часовой.
      Зачем я разговариваю с Вами?
      нездешними, грядущими губами
      благодарю за то, что это - Вы?
      Покойный век в прыщавый лоб целую,
      чтоб незаметно сплюнуть. Почему я
      Вас презираю с силою любви?
      В районе сердца, в области груди
      мои слова прописаны. Приди,
      приди, отчизна, в звании Поэта!
      и, даже грязь, улыбкой освети!
      Над миром тьма. Четвертый месяц лета.
      Бессильна смерть. И есть тому причина -
      я жизнью болен так неизлечимо,
      что женщина любимая боится
      хроническим бессмертьем заразиться.
      И остается: ангелу - кружить,
      Вспорхнув с декоративного камина,
      А мне - писать, а Вам - при этом жить,
      Мои стихи в камине ворошить -
      банальное горит неповторимо.
      И остается только морщить лбы,
      дрянной портвейн потягивать из фляги,
      смотреть на звезды и считать столбы,
      завернутые в праздничные флаги.

      _^_




      * * *

      На Страстной бульвар, зверь печальный мой,
      где никто от нас - носа не воротит,
      где зевает в ночь сытой тишиной
      сброшенный намордник подворотни.
      Дверью прищемив музыку в кафе,
      портупеи сняв, потупев от фальши,
      покурить выходят люди в галифе,
      мы с тобой идем, зверь печальный, дальше.
      Где натянут дождь, словно поводок.
      кем? Не разобрать царственного знака.
      Как собака, я, до крови промок,
      что ж, пойми меня, ведь и ты - собака.
      Сахарно хрустит косточка-ответ:
      (пир прошел. Объедки остаются смердам.)
      если темнота - отыщи в ней свет,
      если пустота - заполняй бессмертным?
      Брат печальный мой, преданность моя,
      мокрый нос моей маленькой удачи,
      ведь не для того создан Богом я,
      чтобы эту жизнь называть собачьей?
      Оттого ее чувствуешь нутром
      и вмещаешь все, что тебе захочется,
      оттого душа пахнет, как метро:
      днем - людской толпой, ночью - одиночеством.

      _^_




      * * *

      Молчат ниверьситетские сады,
      садысь, биджо, на краешек ля-ля,
      Отечество, спасибо за труды!
      Любил (*бал)? Не видно с корабля.
      За этот хаос в сонной голове,
      за этих яблонь голые ряды,
      за хлеб и соль на мокром рукаве.
      Отечество, спасибо за труды!
      Когда перед тобою свет и тьма -
      в две задницы сомкнут свои ряды,
      не все ль равно, куда сходить с ума,
      кого благодарить за все труды?
      Не все ль равно, улыбка или пасть
      в твоих садах последует за мной?
      Зима сменяет зиму. А зимой -
      на чьих коленях яблоку упасть?

      _^_




      СОН  В  КИПАРИСОВЫХ  СТРУЯХ

      Мы не уходим. Смерть мудрей и старше
      любви, Отчизны; и, порой, она
      мне так напоминает возвращенье
      к любви, Отчизне, к жизни, наконец.
      Она рифмует и она ревнует,
      а ты ее совсем не замечаешь:
      в строю агав, в полночном лае псов,
      в гробах, которые несут навстречу
      твои друзья. И воздух обожжен,
      и слепотой зрачок вооружен.
      Мы не уходим. Легче написать,
      посплетничать за рюмкою цикуты.
      чем полюбить. Опустошенный речью, -
      ты ловишь кипарисовые струи,
      как в первый раз, последние минуты...

      _^_




      ИСТОРИЧЕСКИЙ  РОМАНС

      Отливал синевой и молился поленьям смолистым
      колченогий топор во дворе анархиста. И чистым,
      свежевымытым телом, просторной, холщовой рубахой
      покорялась деревня. И шея белела над плахой.
      И входили войска: грохоча, веселясь, портупея.
      В это страшное время в любви признавался тебе я.
      В сумасшедшей стране (топоров, полуправд, полуистин)
      Бог прощает того, кто себе не прощает корысти,
      кто себе не прощает: ни Бога, ни черта, ни друга.
      Пробуждается страх - и готов умереть от испуга.
      Наша память болтается, словно колхозное вымя
      между ног исторических дат. Называется имя,
      называется город, а дальше, немного робея, -
      дом, подъезд, где в любви признавался тебе я...

      _^_




      * * *

      Мир недосказан. И оставлен нам
      в незавершенной прелести мученья,
      как женщина - обыденным словам
      уже не придающая значенья.
      Достигнув совершенства в немоте,
      уныло мореходствуя над рифмой,
      я понимаю, что - бессилен стих мой,
      замешанный на крови и воде -
      Пред музыкой, одетой в кружева
      осенних рощ. Перед тобой, Россия,
      любовь моя бессильна, и слова -
      лишь способ выражения бессилья.
      Я знаю: твой полночный бег светил
      и все вокруг, в своем движеньи новом,
      придумал тот, кто воплотил
      и не открылся ни единым словом.

      _^_




      * * *

      Лелея розу в животе
      ладонью мертвого младенца,
      ты говоришь о чистоте
      под белым флагом полотенца.
      В пеленках пенистых валов
      пищат моллюски перламутра,
      крадутся крабы кромкой утра,
      и разум - ящероголов.
      И выползают из воды,
      вздымая тучные хребтины,
      морские ящеры. И ты
      им обрезаешь пуповины.
      Они рычат одни в одно,
      буравя крыльями лопатки.
      Морское дно обнажено.
      Беременность. Начало схватки!
      Покуда рыцарь не зачат,
      иные вводятся законы.
      Не ищут драки - лишь рычат -
      новорожденные драконы.
      Лишь вертит головой маяк
      в наивных поисках подмоги.
      Выходят евнухи в моря -
      и волны раздвигают ноги...

      _^_




      ОТЪЕЗД

      (поезд + 620, "Херсонец")
      Прежде всего:
      чьи-то прощальные губы,
      запах раздавленных завтраков,
      пыль террикона -
      Фирменный поезд
      Небритой щекой лесоруба
      сонно уткнулся
      в людской муравейник перрона
      Прежде всего:
      я уезжаю отсюда -
      в город почтовых ларьков
      и расплавленных плавней.
      Тише воды,
      в роли немытой посуды -
      можно разбиться от счастья! -
      но будет забавней:
      Тронется поезд,
      выпью вишневой настойки,
      пальцами щелкну
      и усмехнувшись проводнице,
      выйду в заплеванный тамбур,
      тесный настолько,
      что невозможно руку поднять
      и застрелиться,
      прежде всего...

      _^_




      * * *

      Фиолетовой, густой сиренью Таврии
      я весной заправлю ручку наливную.
      В этом воздухе - по-женскому - кентавровом,
      столько нежности и прыти! Я ревную.
      Я ревную в лошадином знаменателе,
      ты - кокетливо смеешься надо мною,
      Обещаешь быть послушной и внимательной,
      Я не руки умываю - ноги мою.
      Мы поскачем, но, до первого издателя,
      от которого (которой) я не скрою -
      нелегко быть в лошадином знаменателе,
      оставаясь половиною мужскою.

      _^_




      * * *

      Бушпритом корябая то, что еще
      подвыпивший боцман не принял в расчет,
      корабль предчувствует и, постепенно,
      сквозь дымку, одетую в брызги и пену,
      себя на привычную гибель несет.
      В такую погоду, в такую Елену -
      обкуренным ногтем царапаешь стену
      приморской гостиницы. Рядом с тобой
      швейцар освещает казенным затылком
      кораблик, зачатый шампанской бутылкой,
      а где-то, за дверью, робеет прибой.
      И ты, заслонившись вечерней газетой,
      прочтешь про убийство в гостинице этой -
      и на фотографии собственный труп,
      накрытый газетой, узнаешь не сразу.
      И вспомнишь слова, недоступные глазу,
      и вспомнишь глаза, недостойные губ.

      _^_




      * * *

      Возле самого-самого синего,
      на террасе в оправе настурций,
      я вкушаю вино Абиссинии,
      и скрипит подо мной обессилено,
      сладко плачет бамбуковый стульчик.
      Там, на рейде, волна полусонная,
      сухогруз, очертания мыса -
      замусолены всеми муссонами.
      Подскажи, чем тебя дорисовывать:
      высотой, глубиной или смыслом?
      Что оставить на этом листочке -
      шорох моря из радиоточки?
      или кромку песчаного берега,
      или крону упавшего дерева,
      может, свет - сквозь оконный проем?
      пусть над ним мотылек полетает.
      Оттого ли ты, горе мое,
      что для счастья тебя не хватает?

      _^_




      * * *

      Как виноград, раздавлен был и ты.
      Волынки надрывали животы,
      кудахтал бубен, щурилась гармонь,
      танцор ногами разводил огонь,
      на вертелах, ощипанная впрок,
      шальная дичь летела на восток!
      А рядом, вдоль осиновых оград,
      в давильнях целовали виноград.
      Слепила и дурманила глаза
      лазурная и черная лоза:
      - Мы вместе, брат, мы вместе - ты и я,
      - Накрытые ступнею бытия,
      еще не знаем, равные в одном,
      какое это счастье - быть вином! -
      когда в тебя, который год подряд,
      любимая подмешивает яд!

      _^_




      * * *

      В Месопотамии, там,
      где барабаны кочевников
      нежно обтянуты кожей
      плененных и ветреных женщин,
      я просыпался под эту
      печальную, дикую музыку
      и замирал, превращаясь
      в орудие слуха и зрения.
      Сердце (и всадник, и лошадь)
      за волосы приподнималось
      над Тамутамской трясиною.
      Шли носороги,
      и сахарный рог альбиноса
      был погружен
      в золоченую чашу тумана.
      Завтра, под утро,
      немытое племя масаев
      съест мою белую плоть,
      и берцовая кость им
      будет служить
      барабанною палочкой. Что же:
      - Здравствуй, любимая!
      И разреши мне ударить...

      _^_




      АТЛАНТОВ  ОМУТ

      Когда ручей тишайшее рече,
      прохладной шеей выгнувшись в ключе,
      над лебедою, ночною порою.
      Мир замирал, как скрипка на плече,
      перед игрою.
      И вновь звучал, не требуя смычка,
      одною нотой древнего сверчка,
      в одной из комнат,
      затем в лесу, затем опять в лесу
      моей квартиры, спящей на весу -
      Атлантов Омут.
      Атлантов тьма белеет тяжело,
      опять воды на кухне натекло,
      а ты, святая,
      на ужин съев куриную звезду,
      читаешь у плиты сковороду,
      желудок мой надеждами питая, -
      как запятая...

      _^_




      * * *

      Сентебряцая и колокольча,
      вертикально веной трубя,
      что ж ты, сердце мое, сердце волчье,
      принимаешь любовь на себя?
      Что ж ты, сердце мое - самоволка,
      отчего не боишься уже
      сжатых намертво, словно двухстволка,
      вороненых коленей драже?..

      В тишине земляничного мыла,
      в полумраке расплющенных дней,
      эта женщина кажется милой -
      на простреленной шкуре моей.

      _^_




      * * *

      Переливистей форели и печали,
      нам баклуши бить и ваши плечи гладить,
      в двух щепотках подавать ночной халатик,
      в коем ласточки о ливнях лопотали.
      Фраернулись эти волны. Отзвучало
      бедный чико, так и ты навеки сгинешь.
      Жопа в мыле у аркадьевских причалов -
      видно к шторму. Отойди от штор, простынешь.
      Кушай вишни в проштампованной постели,
      словно в прошлом - так знаком пододеяльник,
      так печально за окном шипит паяльник
      и блестит шальное олово форели.
      Вот еще немного смысла и немного
      надподсолнечного масла на ожоги.
      Ты выходишь из себя: и слава Богу!
      Слава Богу за отрубленные ноги.

      _^_




      * * *

      Мой милый друг! Такая ночь в Крыму,
      что я - не сторож сердцу своему.
      Рай переполнен. Небеса провисли,
      ночую в перевернутой арбе,
      И если перед сном приходят мысли,
      то как заснуть при мысли о тебе?
      Такая ночь токайского разлива,
      сквозь щели в потолке, неторопливо
      струится и густеет, августев.
      Так нежно пахнут звездные глубины
      подмышками твоими голубыми;
      Уже, наполовину опустев,
      к речной воде, на корточках, с откосов -
      сползает сад - шершав и абрикосов!
      В консервной банке - плавает звезда.
      О, женщина - сожженное огниво:
      так тяжело, так страшно, так счастливо!
      И жить всегда - так мало, как всегда.

      _^_




      ПОСТСЕКСУАЛЫ

      Покачиваясь в амфоре одесского "Икаруса",
      я Вам шептал о ветренном и одиноком парусе.
      Я Вам мусолил Кушнера, я Рейна Вам насвистывал
      и пальчиком Лимонова - под юбкою неиствовал!
      Затем: диван, лобзания, "известные" усилия -
      так действует поэзия, (особый вид насилия!).
      Вино в стихах, отдельная квартира от родителей,
      А хочешь, будь Юпитером, быком-производителем,
      Но! Не ломай просодию, читай стихи взыскательно,
      иначе не получится. Не даст. И окончательно.
      Запомнить - дело плевое, но перед Вашей плевою -
      ну что такое - правая и что такое - левая?!
      Бессмертные, пошлейшие. Нас вывезут в Аркадию,
      к Овидию - на видео, и с бабелем - на катере!
      Нас вывезут чиновники, рифмовником грозящие:
      Неужто, вы, бегущие и по волнам скользящие?

      _^_




      НОВЫЙ  ШЕКСПИР

      Большие мотыли,
      мохнатые кудесники, авгуры,
      страшилища ночные,
      осипшими крылами хлопоча,
      В пылу библиотек,
      в нетронутых садах макулатуры -
      летайте, расшибайтесь!,
      блаженствуйте на лезвии луча.
      Хотел сказать: Свеча, -
      да спички почему-то отсырели,
      хотел на ощупь вымолвить: Гори!..
      Отелло спал в задушливом мотеле,
      лишь мотыли на шторах шелестели
      и молоком мерцали изнутри.
      - Подай платок,
      приди ко мне ОТТУДА,
      с плацкартных полок
      книжного тепла.
      Где жизнь и смерть -
      лишь насморк и простуда -
      одной иглой прошитые крыла.

      _^_




      * * *
            Олесе

      О чем с тобой поговорить,
      Звереныш мой? Зима. Охота, -
      порою свитер распустить,
      чтоб распустилось в мире что-то.
      На ветках и в карманах - голь,
      страна, одной рукой страничит,
      другой - дарует боль. И боль -
      здесь с вдохновением граничит.
      О, этих дач морозный чад,
      раздетый алкоголь, обеды.
      Ты одиночествам беседы -
      не верь: счастливые молчат!
      Звереныш мой, минувшим летом
      я сам себя не замечал,
      и тысячи стихов об этом
      тебе, родная, промолчал.
      Теперь - зима, широколобость
      церквей, больничный хрип саней.
      И еле слышно пахнет пропасть
      духами женщины моей...

      _^_




      * * *
            В. Глоду

      Играла женщина в пивной
      за полюбовную зарплату,
      И поцарапанной спиной
      мне улыбалась виновато.
      Дрожа в просаленном трико
      под черным парусом рояля,
      Слегка напудренным кивком
      на плечи музыку роняя.
      Играла, словно мы одни,
      забыв на миг пивные морды,
      И пальцами делила дни
      на черно-белые аккорды.
      Над чешуей в клочках газет
      привычно публика рыгала,
      И в одноместный туалет -
      тропа бичами заростала.
      И в лампочке тускнела нить,
      теряя медленно сознанье,
      как будто можно изменить
      нелепой смертью мирозданье.
      Играла женщина! И жаль
      ее мне было за улыбку,
      И под подошвою педаль
      блестела золотою рыбкой...

      _^_




      * * *

      Деревянные птицы настенных часов,
      перелетные птицы осенних лесов.
      За отсутствием времени, дров и слуги,
      первых птиц - расщепи и камин разожги,
      а вторых, перелетных - на этом огне
      приготовь и отдай на съедение мне.

      Виноградная гроздь. Сквозь мускатные чичи
      проступает ночное томление дичи -
      самой загнанной, самой смертельной породы,
      сбитой слету, "дуплетом" нелетной погоды.

      Не грусти, не грусти, не старайся заплакать,
      я тебе разрешил впиться в сочную мякоть,
      я тебе разрешил из гусиного зада -
      выковыривать яблоки райского сада!,
      авиаторов Таубе, аэропланы.
      Будем сплевывать дробь в черепа и стаканы,
      И не трудно по нашим губам догадаться -
      Поздний ужин. Без трех поцелуев двенадцать.

      _^_




      * * *

      Выйду из себя - некуда идти,
      а приду в себя - прихожу к тебе.
      Словно шар земной - белкой раскрути:
      или в январе, или в октябре
      Встретится в саду старая скамья,
      цвета отставных, хрупких бригантин,
      Спросишь ты меня: приходил ли я?
      И душа шепнет: нет, не приходил.

      _^_




      НА  ЮЖНОМ  БАЗАРЕ

      Там фыркает форель из венского фарфора
      и камфорою пахнет в начале разговора.
      и сердце не болит, что умирать - не скоро.

      Светает так легко, и, видно, неспроста
      не жалует себя ночная темнота,
      где листопад похож на чтение с листа.

      Пивные погреба, ломбарды и лавчонки,
      соленые орешки, соломенные челки,
      ворованный огонь божественной печенки!

      Воздушные шары, надутые "на шару",
      взмывают над тобой. И тянутся в кошару
      остриженных овец руины светлых рун.

      Базарное светло, трепло и терпеливо!
      копченые лещи, процеженное пиво,
      рахат-лукум, халва. Хвала тебе, ханум!

      Отдохновенье душ - в признании других,
      в базарном торжестве подарков дорогих.
      Не нужно, не жалей, купюрами хрусти
      и щедростью своей - любимую прости!
      Она перед тобой. Она твоя настолько,
      что меркнут все стихи, все сладости Востока,
      все мысли о себе. Произведен расчет:
      и фыркает форель, и камфора цветет...

      _^_




      * * *

      Я приближен к твоим рукам!
      Так, на утлых, пальмовых лодках,
      островитяне к материкам
      приплывают за метео (с водкой?).
      Я приближен к твоим "прости"
      увеличенной силой зренья.
      И пускай на моей совести
      о тебе ни стихотворенья:
      Бубенец на одну версту,
      Айловьюга на две ночевки!
      Я в тебе, как язык во рту -
      что ты хочешь сказать? О чем ты?

      _^_




      ВЕСНА  В  ТАВРИЧЕСКОМ  САДУ

      День айседоров и протяжен,
      как будто выстиранный шарф.
      Ворота пьют на брудершафт
      из навесных замков и скважин!
      И, заложив "за воротник",
      ворота валятся в цветник
      И прижимают грузной тенью
      сирень.
      И ржанье ржавчины, и шепот
      в пазах, меж пальцами травы,
      И запах спиленных решеток,
      и статуя, без головы,
      плывет задумчиво у входа.
      До синевы, до небосвода
      процежен воздух ранних слив!
      А мы сегодня в капитанах,
      и сад - сидит на чемоданах,
      и ожидается разлив.
      Когда, отмаявшись в апреле
      и настоявшись на руках,
      Речная тина, еле-еле -
      звенит в тарншейных
      позвонках!
      Разочарованное чудо:
      весенний ливень, слой слюды.
      И подходящая посуда -
      ночные волчии следы-

      _^_




      * * *

      Моя летающая клеть
      еще не научилась петь:
      и тишину, и тень, и тенор
      себе присвоил сдохший кенарь,
      оставив золоту - блестеть.
      О, сколько воздуха и прыти,
      зерна, закрытий и открытий! -
      впитали прутья и кольцо -
      на нем висит (а, впрочем, редко)
      моя летающая клетка,
      мое крылатое лицо.
      Весна моргает несвободно
      сквозь пальцы морга и ОСВОДа
      в надежде ересь рассмотреть.
      Но обнаружит - кто угодно,
      что так пуста
      и - так СВОБОДНА! -
      моя летающая клеть.

      _^_




      * * *

      Выкуришь сигарету - вот и прошла минута.
      Нету счастливей казни, чем говорить кому-то,
      спрятанному в портьерах воздуху, канарейке:
      - Вот и прошла минута. Кончились батарейки.
      с женщиной не простишься, скомкаешь все конверты,
      выкуришь сигарету и заживешь по-смерти,
      И по тебе надрывно будут гудеть под утро
      дачные электрички: "Вот и прошла минута"
      Церковкой и люцерной, Моцартом и цикутой,
      вечностью надышаться, словно одной минутой!
      Птичка уснула в клетке. Воздух горчит вечерне.
      И ожидает сердце - новое назначенье...

      _^_




      * * *

      Час неровен, и бес - не в ребро,
      а в Рембо!
      Ум за опиум крымских акаций.
      Удивление Ли или нежная Бо.
      Кто на что в этой жизни Гораций?

      _^_




      * * *

      Еще темно и так сонливо,
      что говорить невмоготу.
      И берег спит и ждет прилива,
      поджав колени к животу.
      Желтее корки мандарина,
      на самом краешке трамплина
      встает на цыпочки звезда.
      И, словно вплавь, раздвинув шторы,
      еще по локоть кистеперый,
      ты возвращаешься туда,
      где в раскаленном абажуре,
      ночная бабочка дежурит -
      и свет, и жизнь, и боль впритык!
      Ты возвращаешься в язык,
      чтоб слушать -
      жалобно и жадно -
      рассвет, подвешенный за жабры,
      морской паром, по-леера
      запруженный грузовиками,
      грушевый сад, еще вчера
      набитый по уши сверчками!
      Простор надраен и вельботен,
      и умещается в горсти.
      И ты свободен. Так свободен,
      что некому сказать: "Прости..."

      _^_




      * * *

      Рыжей масти в гостиной паркет -
      здесь жокей колдовал над мастикой.
      И вечерний бутылочный свет
      был по вкусу приправлен гвоздикой.
      За щекой абажура опять -
      то ли Брамс, то ли шум Гелеспонта.
      Хоть кента приглашай забухать,

      хоть кентавра купай из брансбойта!
      Вот стихов удила - поделом,
      видно, выдохлись лошади эти.
      И осталось уснуть за столом
      и проснуться. В грядущем столетьи.

      _^_




      * * *

      Оставим женщин сплетничать в саду,
      греметь посудой, колдовать еду.
      Оставим их, не видевших друг друга,
      пожалуй, год. И коль не брать в расчет:
      ни телефон, ни наших писем с юга,
      ни наших книг босяцкий переплет.
      А новые наряды? Жизнь течет
      внутри разлук спасательного круга.
      Жизнь происходит наспех. Молодым -
      что не кури - все выдыхаешь дым
      Отечества. Верблюды и ковбои.
      Мы обещали женщинам Париж!
      каштанов жар и хлад берлинских крыш,
      Италии влюбленное любое!
      О, море "о", сквозь ад поспешных "да"
      "на собственные денюшки уедем,
      на белом пароходике умчимся,
      на утреннем, заморском тити-мити"
      И больше не вернемся никогда!
      И больше никогда вернемся не.
      Оставим их. Сгорим в одном огне -
      за пару слов, за парусник вдали,
      за то, что мы исполнить не смогли.
      Все дальше век, все ближе небеса,
      все тише наших женщин голоса.

      _^_




      * * *
              И. Полищуку

      Был полдень, полный хрупкой тишины
      и свежести раздавленных арбузов,
      и горизонт, вспотевший со спины,
      лежал, как йог, на мачтах сухогрузов.
      На набережной отдыхал народ,
      под мышками каштанов, под кустами,
      курили проститутки всех пород,
      устало обнимаясь с моряками.
      И пахло пивом у причальных тумб,
      машинным маслом, сажей и духами,
      и небо, под прицелом мачт и труб,
      молчало, прикрываясь облаками.
      В саду оркестр начинал играть
      мелодии из старых водевилей,
      И мне хотелось музыкою стать,
      чтоб под нее прощались и любили.

      _^_




      * * *

      Озябший огонек сутулился в ночи,
      присев передохнуть на краешек свечи,
      присел и задремал, уткнувшись лбом в стекло-
      шади в ночное шли, поводья закусив,
      томи-и-тельно и долго (здесь авторский курсив).
      Речь-ная тишина. Рыбачьи шалаши.
      Весна и весел всхлип: "Шаландыш, не дыши!
      Уставших не буди." В заброшенном дому -
      так тихо и светло бывает одному,
      что небо узнаешь по привкусу земли,
      и, с губ твоих вспорхнут ночные мотыли -
      крылатые зрачки целованных очей.
      Так тихо и светло, как будто ты - ничей.
      Среди лечебных трав, кореньев, сигарет
      есть книжный корешок и Пушкина портрет,
      и язычок свечи, которым повторишь:
      Шаландыш, не дыши! И ты, мой друг, сгоришь.

      _^_




      * * *

      "Крутится-вертится шар голу,
      крутится-вертится шар голу"-
      Бой часов в запыленном углу,
      полуголые лежим на полу.
      Голубь в окне шаркает, голу-
      бь в окне шаркает, го,
      проглотивший изношенную иглу
      проигрывателя - "Переможцю в ГО".
      И поэтому - как на тебя не ложись,
      Уже не вспыхнет победно жесть -
      На проигрывателе. "Не в жисть!" -
      Так говорит мой тесть.
      И этот недоношенный матрац,
      словно списанный на берег матрос,
      нашу искобеляющую страсть
      не понимает. И возникает вопрос:
      Если смерть - продолжение жизни в раю,
      значит я для кого-то тебя люблю?
      Значит я для кого-то тебя,
      Для кого-то. Тебе покупаю колготки
      и свой день рождения - 10 октября -
      встречаю с тобой в абсолютной тиши,
      хоть кол на голове теши,
      или служи на подводной лодке?
      Моя теща - колибри, мой тесть - калибр
      пистолета, который к тому же,
      лежит под подушкой, и который: "бр-р" -
      с омерзением вытаскиваю наружу,
      вытаскивают наружу, вытаски
      Ты посмотришь в окно тяжело, полуночно,
      за которым - весна, за которым в тоске,
      словно лист, разрушающий тесную почку,
      зеленеет фонарик в кабине такси.
      За которым заводится с полоборота
      тишина - едет в парк. Для кого?
      - Для кого-то!
      Едет в парк, наблюдая затменье луны,
      напевая пластинку с другой стороны.

      _^_




      * * *

      Вдохновенье выдоха и вдоха,
      привкус флейты в воздухе ночном.
      Шепотом придумаешь эпоху -
      ну о чем с ней говорить, о чем?
      чтоб весною мысли черновые,
      птичьи гнезда, словно узелки,
      завязать на связки горловые
      и не вспомнить. Ни одной строки!
      чтоб чернильным крестиком сирени -
      не перечеркнуть - перекрестить
      Женщину своих стихотворений,
      Женщину, способную простить.
      потому, что мне сегодня плохо,
      милая, родная наизусть! -
      я могу придумывать эпоху,
      а тебя - никак не научусь.
      Этих губ доверчивую алость
      надобно бессмертьем наказать!
      Если б в сердце что-нибудь сломалось,
      так сломалось - что не досказать.

      _^_




      РЕЧНЫЕ  ОБЛАКА

      Телячии мозги,
      одетые легко
      в багровый пар твоих
      вечерних облаков,
      Не мыслят о любви, о смерти
      и плывут в страну для дураков,
      в последний свой приют.

      Под ними без труда,
      у берега в руке,
      бежит, бежит вода
      на длинном поводке.

      И отражаясь в ней,
      они плывут всегда.
      становится красней
      и берег, и вода.

      Какое счастье и
      несчастие вдвойне -
      не думать о любви
      и отражаться в Ней!

      _^_




      * * *

      Мой старый бард,
      твоя душа - ломбард,
      поношенных вещей столпотворенье.
      Над ними совершенствует паренье
      голодный ангел - трепетная моль,
      крылатая мольба. Аэрозоль.

      Жизнь оставляет вещи под залог,
      звенит монетой в глубине кармана,
      и вновь уходит. Остается Бог
      и Сын Его, и дочь твоя - Оксана.
      Мой старый бард
      оленей и лосин,
      похожий на оглохшую петарду,
      Уходит Бог. Но, остается Сын -
      и жизнь несет распятие к ломбарду.

      _^_




      * * *

      И жизнь прошла, и смерти не осталось,
      и поровну нам нечего делить.
      Лишь ветреная девочка - усталость
      советует по чарочке налить.
      Друзья мои, мне стыдно перед вами -
      за вас и за свою белиберду.
      Лишь пахнет тишиной и соловьями
      бульдозер в Ботаническом саду.
      Три круга ада - школьные тетради
      вместить сумели в клеточки свои.
      Дешевле яда или Бога ради -
      моя любовь и эти соловьи?
      И эта ночь, впряженная в телегу
      скрипучего, еврейского двора,
      когда звезду в преддверии ночлега,
      как лампочку, выкручивать пора.
      О, сколько междометий пролисталось!
      где запятая - там и воронье.
      А жизнь - прошла, и смерти не осталось,
      и смерти не осталось у нее.

      _^_




      * * *

      Стояла ночь у изголовья
      прибрежных трав и лебеды.
      И терлась шкурою воловьей
      о спину вымершей воды.

      Закрыв глаза, звезда не знала,
      что ослепительно сияла
      на небосклоне сентября.

      И мы свои глаза закроем,
      дыша отравой и покоем.
      И темнотой. Внутри себя.

      _^_




      * * *
        Он принял их правила игры. Он
        засыпал, положив голову на их камни.
        Антуан де Сент-Экзюпери
        "Планета людей"

      Мне б дожить до врагов,
      неподкупных и мудрых,
      и достойных стрелять,
      револьверуя, в грудь -
      с девяноста шагов,
      Распрямляющих кудри,
      с девяноста шагов,
      не дающих уснуть.
      Мне б дожить до врагов,
      как до собственных книжек
      самородных кровей.
      И тогда небеса,
      ослепленные светом
      вспотевших подмышек,
      На мое безрассудство
      Закроют глаза.
      И тогда я смогу,
      и тогда я успею
      все свои страдивари
      стерпеть и сыграть!
      Только прежде к любимой
      вернусь, отогрею,
      после снега, в четверг,
      разучусь умирать.
      Позвонят мне враги,
      приглашая на ужин.
      К ним отправлюсь скорей,
      на попутных скользя.
      Я, по-прежнему, враг,
      я, по-прежнему, нужен!
      И друзьям от меня
      отказаться нельзя.

      _^_




      * * *

      Парашютными шелками шурша,
      раскрывалась запасная душа.
      Я качался на небесных весах -
      одинокий, но в семейных трусах!
      Я качался и глядел свысока -
      подо мной лежал нетронутый мир,
      и расстегивала джинсы река,
      в тонких пальчиках сжимая буксир.
      Южный ветер, загорелый сатрап,
      он невидим - и поэтому прав:
      всем деревьям в корабельных лесах
      задирает юбки, как паруса!
      Раскрывалась запасная душа.
      Красным воздухом тревожно дыша,
      я качался, будто бы на воде,
      словно женщина несла в животе.

      _^_



© Александр Кабанов, 2002-2018.
© Сетевая Словесность, 2002-2018.






 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Литературные итоги 2017 года: линейный процесс или облако тэгов? [Писатели, исследователи и культуртрегеры отвечают на три вопроса "Сетевой Словесности".] Владимир Гржонко: Три рассказа [Пусть Господь сделает так, чтобы сегодня, вот прямо сейчас исчезли на земле все деньги! Она же никогда Его ни о чем не просила!..] Владислав Кураш: Серебряная пуля [Владимир поставил бутылку рома на пол и перегнулся через спинку дивана. Когда он принял прежнее положение, в его руке был огромный никелированный шестизарядный...] Александр Сизухин. Другой ПRЯхин, или журчания мнимых вод [Рецензия на книгу Владимира Пряхина "жить нужно другим. журчания мнимых вод".] Чёрный Георг: Сны второй половины ночи [Мирно гамма-лучи поглощает / чудотворец, святой Питирим, / наблюдая за странною сценой двух мужчин, из которых в трусах - / лишь один.] Семён Каминский: Ты сказала... [Ты сказала: "Хочу голышом походить некоторое время. А дальше будет видно, куда меня занесёт на повороте"...] Яков Каунатор: Когда ж трубач отбой сыграет? [На книжной пристенной полочке книжки стояли рядком. Были они разнокалиберными, различались и форматом и толщиной. И внутренности их различались очень...] Белла Верникова: Предисловие к книге "Немодная сторона улицы" [Предисловие к готовящейся к изданию книге с авторской графикой из цикла "Цветной абстракт".] Михаил Бриф: Избыток света [Законченный дебил беснуется в угаре, / потом спешит домой жену свою лупить, / а я себе бренчу на старенькой гитаре, / и если мимо нот, то так тому...] Глеб Осипов: Телеграмма [познай меня, построй новые храмы, / познай меня, разрушь мою жизнь, / мой мир, мои идеалы, мечты. / я - твоя земля...]
Словесность