Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
   
П
О
И
С
К

Словесность




ПОСЛЕДНИЙ  НА  ПОМОСТЕ


I

Игра заключалась в том, чтобы оставаться на помосте как можно больше времени.

Каждая из команд гладиаторов могла рассчитывать на привилегии, если их бойцы остались на арене и после зверей и после потоков греческого огня.

Стратегией войны никогда не была сама драка. В нужный момент следует быть твёрдым, как скала, в нужный момент - быстро бежать, далее - демонстрировать чудеса ловкости и храбрости, а потом отлёживаться, притворятся мёртвым или просить пощады - правильно просить, всем видом обещая зрителям зрелище. Авансом. Чудеса изворотливости и решительности. Да и вообще, даже колебания зрителей достаточно, чтобы решить свои проблемы. Сломать кому надо колено, кому-то череп. И не бежать одному, но - со всеми, и - впереди всех.

И всегда на помосте есть такой увалень, который остаётся вопреки всему - всегда израненный обожжённый и исцарапанный - уже в значительной степени не в своём уме - он остаётся на помосте просто, потому что остаётся на нём. Никакой стратегии в этом нет, никакого смысла. Он не испытывает ненависти к чёрным уязвлённым теням, что мечутся с криками в дыму вокруг него - он знает как ранимы и вечно голодны его собратья, этот странный гладиатор вызывает смущение у зрителей и публика всегда вздыхает с облегчением, когда под потоками огня он, наконец, падает и затем, оказывается на носилках.

Никому не приходит в голову, что он превосходный воин, - он не герой, более харизматичные фигуры внушают помосту ужас и трепет, одним появлением, - короли песка, освящённые чередой убийств и неизменным выживанием.

Последний же дурак, который остаётся на помосте, похож на какую-то птицу бедствий, живущую в бурях и рождённую для бурь.

Возможно, в другую эпоху он стал бы великим героем, возможно, его несгибаемая глупость стала бы верой и твёрдостью, вдохновляющей людей, кто знает. Всё возможно на этом свете. Но нынешние герои имеют каменные лица и богатый арсенал быстрой способности к предательству. Нарушать правила там, где, кажется, нет правил - вот искусство войны.

Формально герой этой истории делал именно то, чего требовала игра - оставался на помосте дольше всех. В реальности его мотивы были глубоко личными, он словно выполнял какое-то своё призвание, выполнял всем существом - и мог в безнадёжной ситуации вытаскивать раненых, которые умирали у него на руках, защищать слабых, которые записаны судьбой в жертвы, или проявлять человечность более простым способом - оставаясь на помосте вопреки здравому смыслу.

Он очень мало был похож на героя, и причинял вреда своей команде больше чем пользы. Его терпели, так как каждый раз казалось: ну вот после этого он точно не выживет и не очнётся. Ну, сегодня точно выпадет не его счастливая семёрка, но раз за разом выпадало что-то жалостливое, непонятное, полу-обожжённое.

Его сваливали ко мне, под помост. Никому не хотелось отомстить чудаку, всё-таки его "подвиг" номинально приносил команде какую-то утешительную жратву. Ко всему прочему его выступления были редки из-за ужасных ран, он неделями отлёживался на моих коленях, под помостом и много раз кровь уже лилась снова, а он всё ещё бредил.

Я не часто видела его выступления. В какой-то момент я поняла, что не могу смотреть.

Он был для меня бесполезным рыцарем, воином души какого-то растения или божества - какой-то силы, которой не было среди моих карт. И я не могла гадать для него, я могла только считать разрывы на его теле. И плакать.



Он приходил ко мне в невменяемом состоянии, а чаще его приносили, забрасывали как собаку под помост - он и не думал убегать, а если бы убежал, никто сильно не опечалился от потери такого раба. Поэтому он жил вне клетки, но не в доме, как горожанин, а под помостом, где проливалась его кровь. Так, будто помост был его Родиной - так иногда казалось, потом он приходил в себя, начинал говорить и это ощущение развеивалось. Я хочу рассказать здесь о наших разговорах, не знаю, зачем это нужно - передавать слова героя-неудачника, человека, выходящего под огонь со смутным предназначением и подвергающего себя ужасным увечьям ради этого предназначения. Наверное, оттого, что его слова были как будто какой-то комнатой, которая открывалась в темноте, посреди ада, в котором мы жили. Первое, что он мне сказал, было: "А знаете, я тут полежу"... - и тут же забылся - не успела я извиниться, что заняла его место. Тогда я была любовью надсмотрщика, но мать-гадалка, управляющая нашими судьбами, на следующий день увидела меня с этим странным воином, содад, неудачником, остающимся на помосте дольше всех - и сказала, ты будешь с ним, девочка, это надо использовать.



II

- Когда бежишь ото льва, ссышься просто так, от страха. Там это нормально. Потом начинаешь презирать себя за этот страх. Ненавидеть себя. За то, что дошёл до этого, - говорил содад. Он пожимал в темноте плечами и пил воду.

Он пил её литрами, как будто восполнял кровь, которая из него изливалась.

- Я потерял столько друзей, что меня считают дураком. Это ничего. Я могу уйти из игры. Меня держит какая-то мелочь. А сейчас можно лежать в темноте и ни черта не делать.

Он сидел на каменной скамье, у стены и глаза его разглядывали что-то далёкое.

- Нас нет, - говорил он грубо. - И мы можем делать ужасные вещи. И мы их делаем.

И я видела, как эти ужасные вещи делали вокруг.

А содад сидел в темноте подвала, схватившись руками за прутья над головой, как ленивая, израненая обезьяна.

Он раскрывался и делал меня счастливой, и я успокаивалась. А он спал, как беспокойный ребёнок, подёргивая руками и ногами. Через него всегда текла река, даже во сне. И мне было страшно. Тяжёлая болезнь одиночества вливалась в меня. Вокруг было эхо подземного мира, пауков и голодных ящеров, а я, впускающая в себя полумёртвого, казалась себе мотыльком, отрастившим в подвале крылышки. Но это проходило, когда он сидел вцепишись в прутья и говорил.

- Я убил их всех, - бредил содад после игры. - Теперь можно спать. Иди, не бойся. Это наш дом, я нашёл его случайно, по дороге.

- Дома можно спросить себя, зачем эта вся ужасная любовь придумала безглазый мир. Зачем она терзает и рвёт на помосте каждого и всех, и зачем мы так жадны. Здесь можно лечь на пол и спросить у неё, если держать кого-то за руку, - и он держал за руку меня.

- У неё огромные глаза. Серого чудовища. И она всегда тут, разоряет гнёзда в груди.

Он обнимал меня так, что я теряла сознание.

Он мог прижиматься всю ночь, а утром избить, молча и быстро, будто точно зная, что делает и зачем. После этого он доставал из груди сердце, отдавал мне в руки и засыпал мёртвым сном - на несколько недель.

- Я выпил солнце... - сказал он, когда его принесли обожжённым.

- Я могу быть тобой, а ты будешь мной, - сказал он, когда тени стали длиннее нас.

- Моя любовь никогда не скажет мне, кто я такой. Я буду охотиться на это чудовище, пока оно не закричит всеми своими головами. И тогда я умру.

-...и стану твоей печалью. Красивой печалью. Она окружит тебя, как щит.

- Нам нет конца в этом подвале. Мы как будто растянулись во все концы и теперь надо бегать искать, где мы кончаемся. Если ты найдёшь меня, я, может быть, найду тебя.



- Однажды мы убежим, - говорил содад, лёжа лицом вверх. - Мы пройдём несколько шагов по улице до углового дома, до двери в стене - серой двери с монограммой. За ней юноша-привратник, который знает тайны города, он проводит нас к твоей госпоже. Госпожа знает карты и меняет судьбы, - говорил наивный гладиатор. - Там мы получим новые жизни.

- Мы забудем всё это?

- Если не забудем, я захочу убить нас.

- Кем я стану, будет знать только госпожа, - сказала я ему, - а она никогда не откроет тебе этого. Она сделает тебя рабом-телохранителем, непобедимым. А может быть, личным убийцей, а может, мастером тени, - картой, которыми она вертит, как хочет. Мало ли как можно воспользоваться твоей удачей!

Содад засмеялся. Его демоны спали, упившись крови.

- А может, она извлечёт цветок из твоей души... - проговорилась я и испугалась.

Он посмотрел на меня внимательно.

- Которому ты служишь...

- Которому я служу... - повторил гладиатор.

После этого началась зима. Между нами возникло молчание о чём-то. Игры на арене прекратились на три месяца. Содад стали терзать нестерпимые страхи. Он бесконечно мерил шагами подвал. Страх его был одуряющий, чёрный, вроде бездны с протянутыми из неё руками, утягивающими куда-то вниз, всё ниже и ниже. Приступы страха поражали его, как молния. Я никогда не могла вынести этих сумасшедше-белых, мечущихся среди ночи глаз убийцы и бежала прочь, рыдая. Сёстры утешали меня. В мгновения безумия видно было, какая сила в нём таилась - противилась ужасу и ломала его.

Печальный чудак был пленником войны.

До первой весенней игры оставалась неделя, когда содад убил надзирателя и нескольких солдат. Такое случается с гладиаторами. Он прибежал ко мне, окровавленный и прижал к себе. За ним тут же ворвались служители, схватили множеством рук, стали отрывать.

- Во мне нет никакой удачи, содад, - шептал он, прижимаясь ко мне и называя своим именем. - Это ошибка госпожи. Правда в том, что я хороший солдат, очень хороший. И у меня никого нет, даже тебя нет, содад. Я хочу вырваться отсюда, а по другому - как бы я смог? Как ты себе представляешь - как бы я заставил себя? - спрашивал он и заглядывал в глаза. Его плечи казались каменными, нас не могли разорвать и обнажали оружие. - Не бойся, содад, - говорил он и над нами заносились мечи, - пришло время проверить мою удачу. Может быть, действительно, мой Бог - Случай, - и я искал его? Всё это время искал на песке арены?




© Рустам Гаджиев, 2006-2018.
© Сетевая Словесность, 2006-2018.





 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Мария Косовская: Жуки, гекконы и улитки [По радужным мокрым камням дорожки, по изумрудно-восковым листьям кустарников и по сочно-зеленой упругой траве медленно ползали улитки. Их были тысячи...] Марина Кудимова: Одесский апвеллинг [О книге: Вера Зубарева. Одесский трамвайчик. Стихи, поэмы и записи из блога. - Charles Schlacks, Jr. Publisher, Idyllwild, CA 2018.] Светлана Богданова: Украшения и вещи [Выхожу за первого встречного. / Покупаю первый попавшийся дворец. / Оглядываюсь на первый же окрик, / Кладу богатство в первый же сберегательный...] Елена Иноземцева: Косматое время [что ж, как-нибудь, но все устроится, / дождись, спокоен и смирен: / когда-нибудь - дай Бог на Троицу - / повсюду расцветет сирень...] Александр Уваров: Убить Буку [Я подумал, что напрасно детей на Буку посылают. Бука - очень сильный. С ним и взрослый не справится...] Александр Чусов: Не уйти одному во тьму [Многие стихи Александра сюрреалистичны, они как бы на глазах вырастают из бессознательного... /] Аркадий Шнайдер: N*** [ты вертишься, ты крутишься, поёшь, / ты ввяжешься в разлуку, словно в осень, / ты упадёшь на землю и замрёшь, / цветная смерть деревьев, - листьев...]
Словесность